Солнце освещало её силуэт, очерчивая золотистый контур вокруг фигуры. Солнечные лучи нежно заигрывали с её волосами, выхватывая то один шёлковый локон, то другой, превращая их в сияющий нимб. На мгновение мне показалось, что это не Маша вошла в комнату, а ангел спустился с небес.

— Привет, — ответил я и осторожно попытался сесть.

Вопреки ожиданиям, острая боль не пронзила тело. Она исчезла бесследно. И мне без труда удалось принять сидячее положение.

— Чувствую себя отлично, — произнёс я. — прогуляться бы, если ты не против.

— Не против, но сначала — нужно сначала тебе нужно поесть, ты потерял много сил, — улыбнулась Маша и исчезла в дверном проёме, оставив после себя едва уловимый аромат полевых цветов.

Через минуту она снова вошла в комнату, но уже с рубашкой и брюками в руках. Ткань была мягкой и слегка поношенной, будто уже давно и верно служила кому-то другому.

— Одевайся и приходи за стол, — сказала девушка. — Всё уже готово.

В воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба, густой каши с молоком и знакомого травяного чая — тёплого, успокаивающего. Запах пробудил во мне настоящее чувство голода, и я вдруг осознал, насколько давно не ел по‑настоящему. Желудок отозвался тихим урчанием, а во рту мгновенно скопилась слюна.

Стол ломился от изобилия. Тут тебе и пышные блины с мёдом, и печёные румяные, яблоки, с карамельной корочкой, и кадка с творогом, усыпанная дроблёными орехами. А в центре стола величественно стоял кувшин с парным молоком.

Маша поставила передо мной тарелку с густой геркулесовой кашей, ещё дымящейся, и налила молока в чашку. И без слов было ясно: всё здесь своё, домашнее, без консервантов и добавок — настоящее, живое.

— А где… — я замялся. Как‑то неудобно было называть её отца просто по имени.

— Папа? — подсказала девушка с лёгкой улыбкой.

— Да… не знаю, как по отчеству.

— Игнат Ярославович, — кивнула Маша. — Его так никто не называет — не любит. Просто Игнат. Или, на худой конец, дед Игнат. — Она села напротив и добавила: — Он сейчас помогает на пастбище с лошадьми. Ночью что‑то или кто‑то их сильно напугал — они разнесли конюшню и разбрелись.

Я невольно поднял глаза на Машу. Мой взгляд скользнул по её лицу, потом — чуть ниже… и остановился. Я словно зачарованный, не мог отвести глаз от её груди. Но когда осознал, куда смотрю, засмущался и тут же резко опустил взгляд в тарелку с кашей, чувствуя, как щёки заливает жар.

Утренний двор, залитый солнечными лучами, окончательно заставил меня забыть о том, что со мной произошло, и о том, что я здесь всего лишь гость. Я чувствовал себя как дома. По двору деловито сновали куры, слышалось блеяние коз, а над головой раскинулось чистое, безоблачное небо — ни единого облачка.

— Ну что, пойдём? — сказала Маша, выходя из сеней.

Я послушно кивнул и пошёл за ней. Мы вышли за ворота и двинулись по насыпной дороге. Шли довольно долго, и я не переставал удивляться: ни машин, ни мотоциклов на пути не встретилось, лишь гужевые повозки, покрытые лаком и украшенные резными узорами, такими же как и на всём в этой деревне.

С нами постоянно кто‑то здоровался, приветливо улыбался и махал рукой.

— Мы все друг друга знаем, — сказала девушка, будто прочитав мои мысли.

Я шёл и даже не пытался вспомнить хоть что‑то. «Память сама придёт, когда будет готова», — вспомнились слова Игната.

— Пришли, — объявила Маша, когда мы вышли из посадки и оказались на вершине холма.

Вид захватывал дух: под нами плавно текла широкая река, её поверхность отливала серебром в солнечных лучах, а вдоль берегов тянулись густые заросли ивняка.

— Аккуратнее, — предупредила она и сделала шаг к обрыву. Там, в склоне холма, оказались импровизированные ступеньки и небольшие сиденья, вырубленные прямо в земле.

Мы уселись и просто болтали обо всём на свете. Маша рассказывала, как убегала сюда в детстве, когда злилась на отца. Но он всегда её находил — и никогда не ругал. Приходил сюда, приносил печёных яблок с мёдом, и молча сидели глядя на закат.

Она рассказала, что её мама пропала в лесу, когда ей, Маше, исполнилось десять лет. На мой осторожный вопрос о её возрасте девушка сильно засмущалась и поспешно сменила тему.

Весь день мы гуляли, заглянули и в конюшню. Лошадей уже собрали и привели обратно.

— О! — раздался знакомый бас. — А вот и наш незнакомец. — сказал Игнат, вытирая руки о рубашку, и направился в нашу сторону.

Тот, кому он только что помогал управляться с лошадью, тут же выпустил животное из рук. Как только Игнат отошёл, лошадь встала на дыбы, громко заржала и начала бегать по кругу.

— Ну ты и валенок, Ваня! — крикнул ему Игнат и добродушно рассмеялся.

На вид Ване ему было лет двадцать, невысокий парень с детскими чертами лица и очень большими, удивлёнными глазами. Он не сразу понял, что произошло, но как только оцепенение спало, бросился вслед за лошадью.

Игнат подошёл и крепко пожал мне руку. Рукопожатие оказалось настолько сильным, что у хрустнули косточки, но я не подал виду.

— Как ты?

— На удивление, очень даже хорошо.

— Ну вот видишь, а прошло-то всего два дня.

Именно это меня и удивляло: ещё вчера я чувствовал себя полностью разбитым, а, по словам Игната, когда меня нашли, я был почти мёртв. Но уже сегодня я чувствую себя полным сил.

— Я же говорил: у нас время по-другому идёт. Здесь всё по-другому, привыкай.

Он помолчал, задумчиво глядя вдаль, а потом добавил:

— Вот бы ещё знать, как звать тебя. Негоже человеку без имени.

— Я так и не вспомнил, — пожал я плечами.

— Что ж… Пока будем звать тебя Даниилом, если ты не против?

Я кивнул, давая понять, что не против.

Я остановился на заправке, чтобы выпить кофе. Горький, чуть дымный аромат ненадолго оттеснил усталость. Я сделал глоток, на мгновение закрыл глаза, собираясь с мыслями, и почувствовал, что готов ехать дальше.

Завёл двигатель, ещё немного посидел, размышляя о предстоящем разговоре с Аней. В голове крутились фразы, которые я хотел ей сказать, — но ни одна не казалась подхлдящей и правильной. Глубоко вдохнув, я вбил маршрут в навигатор — и наконец тронулся в путь.

Ветер глухо стучал в стёкла, фары выхватывали из тьмы чёрные силуэты деревьев, а мокрые ветви, казались призрачными руками, тянущимися к машине. Воздух пропитался свежестью и запахами ночного леса, хвои и еще чего‑то едва уловимогою Запахом тревоги и безысходности. В зеркале заднего вида таяли огни заправки, а впереди только ночь, дорога и неясное предчувствие неизбежного.

Через каких‑то пару километров навигатор начал сбоить и монотонно, навязчиво повторять:

— Поверните налево… Вы ушли с маршрута. Прямо 300 метров, затем развернитесь… Вы ушли с маршрута… Через 500 метров поверните налево…

— Да заткнись ты уже! — выпалил я и раздражённо выключил навигатор, с силой ткнув пальцем в экран.

В тот же миг радио само включилось — и на всю громкость загрохотала песня группы «Пикник»:

Не стальная игла, а грусть

Мне пробила сегодня грудь,

Оттолкнусь от земли и в путь,

Не забудь меня, не забудь…

Как случилось, что мир остыл,

Мир теней и дорог пустых?

Жаль, не светит в пути звезда,

Нарисована что ли, нарисована что ли? Да…

От неожиданности я вздрогнул и инстинктивно потянулся к регулятору громкости. В этот момент машину резко повело в сторону — я едва успел схватиться за руль. Ослепительный свет встречных фар ударил в глаза, сердце ухнуло в груди. Я резко дёрнул руль вправо — и в последний момент, с леденящим свистом шин, увернулся от несущегося навстречу КамАЗа.

Не успел я перевести дух, как прямо передо мной, словно из ниоткуда, возник силуэт —неподвижно стоявший посреди дороги. Я снова рванул руль, машину занесло, она заскользила, теряя сцепление с мокрым асфальтом. С жутким грохотом меня швырнуло в кювет — удар, скрежет металла, фары погасли, двигатель заглох.

По лицу заструилась тёплая струйка крови, в глазах помутнело и мир поплыл, распадаясь на фрагменты. Последнее, что я увидел, — тёмный, силуэт, шагающий в мою сторону. А потом— меня окутала тьма. Где‑то далеко, будто сквозь толщу воды, донёсся скрип открываемой двери. Но я уже не мог пошевелиться. Сознание ускользало, растворяясь в этой тьме.

***

Я услышал голоса, а потом чьи‑то осторожные прикосновения. Постепенно я начал ощущать собственное тело. Лицо согревали тёплые лучи солнца, темнота медленно расступилась, и я открыл глаза.

Я лежал на кровати в незнакомом мне месте. На бревенчатых стенах, на полках – везде были иконы. Но что‑то в них казалось странным, непривычным — лица на них были чересчур живые, словно смотрели прямо на меня… От этого становилось не по себе. В воздухе витал аромат сушёных трав, с примесью мёда и лесных ягод.

— Проснулся? — раздался приятный голос.

Я повернул голову и увидел молодую девушку в голубом летнем платье. Она стояла у окна, улыбалась и неторопливо перемалывала что‑то в деревянной ступке. Лучи солнца обрамляли её силуэт, придавая ему неземное сияние. Я подметил что у нее невероятно красивые черты лица.

— Где я? — прошептал я и закашлялся: в горле пересохло, словно я не пил несколько дней.

— Ты у нас в деревне, — спокойно ответила девушка. — Отец нашёл тебя в лесу без сознания и принёс сюда.

— Я… я не помню, — с трудом выдавил я. Боль в голове вспыхнула с новой силой, я невольно скорчился, стиснув зубы.

Девушка, заметила мои муки и мягко сказала:

— Постарайся не напрягаться. Тебе нужен покой.

— Ничего не помню, — с горечью прошептал я. — Даже как меня зовут, не помню…

— Бедный, — вздохнула она с ноткой печали и добавила: — Меня зовут Маша.

Она подошла, присела рядом, бережно приподняла мою голову одной рукой, а другой поднесла к губам чашку, от которой исходил лёгкий пар. В воздухе разлился тонкий ягодный аромат.

— Что это? — спросил я настороженно, вглядываясь в её глаза.

— Отвар из лесных ягод, дикого мёда и трав. Пей.

Я с недоверием сделал первый глоток. Тёплая, чуть терпкая жидкость коснулась языка — и вдруг жажда стала настолько невыносимой, что я уже не мог остановиться. Жадно, залпом осушил всё содержимое чашки.

— Вот и молодец, — улыбнулась Маша. — Вечером придёт отец и всё тебе расскажет, а пока ты должен отдыхать.

Она встала, поправила одеяло, заботливо укрыв меня поплотнее, и указала на стул у кровати, на котором стоял небольшой колокольчик с деревянной ручкой. Металл украшали узоры, напоминающие славянские руны — тонкие линии переплетались, будто ветви древнего дерева, хранящего вековые тайны.

— Я буду в соседней комнате или в огороде. Окно оставлю открытым, а если тебе что‑то понадобится, звони в этот колокольчик.

Шум в голове постепенно утих, веки отяжелели, мысли замедлились. Я глубоко вдохнул аромат трав и мёда — и провалился в глубокий сон, без сновидений, спокойный и целительный.

***

Меня разбудили голоса, доносившиеся из‑за двери. Машин — уже знакомый, лёгкий и мелодичный, — и второй: низкий, басистый, но удивительно приятный, словно убаюкивающий, монотонный гул, похожий на отдалённый звон колокола.

Дверь со скрипом распахнулась, и в комнату вошёл старик крепкого телосложения. Седая борода спускалась почти до груди, а в руке он держал массивную палку — не трость, а скорее посох, потемневший от времени, с заметными следами долгой службы. Взгляд у него был твёрдый, испытующий, но в глубине глаз теплилась доброта.

Он грузно опустился на стул рядом со мной и приложил ладонь к моему лбу. Ладонь была огромная — такая, что могла бы целиком обхватить мою голову и раздавить одним движением. Но касание вышло осторожным и даже бережным, почти отеческим.

— Жар прошёл, и то хорошо, — пробасил он, внимательно изучая моё лицо. — Я Игнат. Ну а с дочкой моей ты уже знаком.

«Дочка?» — промелькнуло у меня в голове. Я невольно окинул взглядом дверь, будто надеясь увидеть в проёме кого‑то ещё. Маша казалась слишком молодой, слишком светлой, чтобы быть дочерью этого сурового, изборождённого годами человека с глубокими морщинами. Но я промолчал и лишь слегка кивнул.

Старик усмехнулся, будто прочёл мои мысли.

— Да, дочка, — подтвердил он, слегка постучав посохом по полу. Звук получился глухим. — У меня одна она. И слава богу, скажу я тебе.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на рукояти палки и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде читалась не просто заинтересованность — казалось он пытался разглядеть что‑то за пределами моего лица, в самой глубине моей памяти.

— Ну, рассказывай, — наконец произнёс

— Что помнишь?

Я попытался собрать обрывки воспоминаний, но в голове клубился туман. Перед глазами мелькали вспышки, дождь, слова из какой‑то старой песни и чей‑то силуэт, надвигающийся на меня… Образы возникали и тут же растворялись, как дым на ветру.

— Ничего, — выдохнул я. — Ничего не помню.

Игнат кивнул, будто это и ожидал услышать.

— Бывает, — сказал он. — Память — штука хитрая. Придёт, когда будешь готов. А пока лечись, набирайся сил. У нас тут прям санаторий, и время течёт совсем по‑другому. Игнат улыбнулся и вышел из комнаты уводя с собой Машу.

За окном щебетали птицы, в комнату проникал луч уходящего солнца. Он осветил пылинки, кружащиеся в воздухе, превратив их в золотые искорки. В этот момент я вдруг почувствовал невероятное облегчение — будто тяжесть, давившая всё это время, начала понемногу рассеиваться.

Но вот он идёт со смены домой и не верится больше ни во что.

Дома Стива ждёт холодная пустота.

Жена гусыня ушла вместе с сыном ещё пол года назад, и теперь там всегда тихо и не пахнет больше едой, лишь хлоркой, которой Стив по выходным драит пол.

Но он не жалеет об этом, Стив просто мрачно монотонно переставляет лапы в направления дома, он уже не гуляет больше, сигарета скоро окончательно дотлеет, он кажется не делал затяг уже минуты две, ему и не хочется, сигарета во рту скорее для ощущения свободы, что хотя бы эта чёртова сигарета, что убивает его лёгкие - это его собственный выбор, который он может сделать здесь и сейчас.

Ведь больше ничего в его жизни не подконтрольно ему.

Стив бредёт домой, а на встречу ему идёт шатающийся увалень в зелёной ветровке. Ткань обтянула его грузное тело. Он с расстояния шагов двадцати остановился, чуть не упал. Приставил руку к голове и заорал:

- Здарова Утиная задница! Сигу мне дай!

Стив не сбил даже шага, как топал молча, так и продолжил.

- Эй слы-ы-ышь… сигу мне гони, сука!

Стив идёт, вот между ними пару шагов осталось.

Утка Стив сплюнул свою сигарету и молча, без всяких рассуждений вцепился своим жёлтым клювом мужику в область паха, сквозь тонкие треники обхватив шары мелких дрожащих яиц, он сдавил клюв со всей силой, что в нём после смены осталась, под сдавленный вопль мужика, Стив с наслаждением вырвал кусок материи вместе с куском сморщенной плоти.

Да, это тоже был его выбор.

Но пусть так. Путь на утро за ним приедет полиция. Пусть посадят несчастного Стива. Главное, что выбор был сделан.

Ружеро продолжал свою речь:

– Наше горе в том, что у нас слишком много едаков и совершенно не хватает работников. В старых летописях я читал, что так было до Дня Первого Усыпления. Тогда народ тоже не мог прокормить королей и их дворы. Усыпительная вода спасла положение, уменьшив число нахлебников в семь раз…

– Что же вы предлагаете? Убивать всех лишних? – насмешливо выкрикнул министр Кориенте.

– Зачем убивать? – спокойно возразил Хранитель времени. – Они могут сами прокормить себя. У каждого из семи королей имеется свой штат министров, советников и придворных, насчитывающий не менее пяти десятков людей. Они помогают своему повелителю править государством только в течение одного месяца из семи, а остальные шесть месяцев ведут праздный образ жизни. А почему бы не существовать одному штату, который переходил бы от короля к королю при смене государей?

У нас освободилось бы сразу триста пар рабочих рук, так необходимых нам в полях и на заводах… Дерзкое предложение Ружеро ошеломило членов Совета. Многие из них повскакали с мест, чтобы объявить о своем несогласии с ним. Поднялся страшный шум. Особенно бушевала королевская родня, все эти дядюшки, двоюродные братья, племянники. Но закон запрещал прерывать оратора, пока он не выскажется до конца.

– Война, хо-хо! – оглушительно кричал он с трибуны. – Война – это веселое дело! Война – это поход, бьют барабаны, там-там-там! Мы разбиваем врага, забираем добычу: амбары с пшеницей, бочки вина, скот, птицу! Какой пир мы учиним после победы, хо-хо!

Перечисление трофеев произвело на членов Совета большое впечатление: у них заблестели от жадности глаза. Тут вмешалась Элли. Не выдержав, она закричала со своего места:

– Вы ничего не знаете о войне! Война – это кровь, страдания, смерть!.. И почему вы так твердо уверены, что победите?

Гаэрта ответил:

– В этом нет никакого сомнения! У нас – драконы, у нас – звери!

Что такое система, никто из присутствующих не знал. Не знала и сама Элли. Это Лестар научил девочку сказать такое слово, и оно вызвало большое уважение к оратору.

– А что, если усыплять королей на то время, пока они не царствуют? – сказал сам себе Беллино и испуганно оглянулся: не подслушивает ли кто?

Два доктора остались дежурить у исчезнувшего источника, а чтобы им не было скучно, с ними остались и два министра, заинтересованные спором. Кстати, вчетвером было удобнее играть в кости, которые оказались в кармане у одного из министров, завзятого игрока.

– А как же ваши министерства? – поинтересовался Ортега.

– Обойдутся и без нас, – беспечно сказал министр земледелия.

Вот такие цитаты тронули моё сердце. Ах, как жаль мне жителей Подземной Страны. Но я дочитала произведение до конца, поэтому знаю, что всё у них будет хорошо.

А может у вас есть любимые цитаты из книг? Мы же тут литературу обсуждаем. :)

С вами была Снежа - ваш гид по земле сибирской.

Если интересно узнать о жизни народов Байкала, подписывайся.

С платками на голове и гаджетами в руках или как выглядят староверы в 21 веке

Староверы Забайкалья: от раскола и до наших дней ЧАСТЬ 1 - Гонения

Староверы Забайкалья: от раскола и до наших дней ЧАСТЬ 2 - Голландец в гостях у староверов

Староверы Забайкалья: от раскола и до наших дней ЧАСТЬ 3 - Старовер-художник в жанре "ню"