— И сколько же тебе? — спросил я.

Маша опустила взгляд:
— Восемьдесят.

Я замер. Но странное дело — меня это ни капли не напугало. За эти три дня я успел привязаться к ней так сильно, что уже не представлял свою жизнь без неё. Или это всё чары проклятой деревни? Я не знал.

В ту ночь я спал уже не один. Трудно было не потерять голову рядом с ней. Трудно было не потерять голову, вовсе.

Во сне, я брёл по ночному лесу, в сопровождении существ, которые меня чуть не убили.  Они с любопытством разглядывали. На деревьях всё те же руны, точно такие же, как на иконах. Лес расступился, и передо мной появилась дорога.

Сзади раздался шорох, я обернулся и увидел Машу. Всё в том же белом платье и плетёной повязке на голове.
— Ты уходишь? –– Спросила девушка и по ее щеке скатилась слеза.

Я не успел ответить — она развернулась и растаяла в темноте между деревьями.

— Возвращайся домой, –– послышалось из леса.

Но я не хотел возвращаться домой, мой дом здесь, а хотел быть рядом с ней, с Машей. Я вернулся в лес, но это уже был обычный лес. Я бродил по нему, в надежде найти хотя бы что-то, что выведет меня в деревню. Но нашел лишь тропу, которая снова вывела на дорогу.

— Вставай, засоня! –– Раздался знакомый голос.

Кто‑то нежно гладил меня по лицу. Я открыл глаза и увидел улыбающуюся Машу. Она водила пером по моим щекам. Сердце заколотилось, я схватил девушку, притянул к себе и поцеловал.

Я не стал рассказывать про свой сон, решив для себя, что мой дом теперь здесь — в деревне. Пусть и проклятой –– но рядом с Машей.

Время текло неспешно, Маша знакомила меня с обычаями деревни, с древними традициями, с жителями — и с каждым днём я всё больше прикипал к этому месту. В воздухе витало дыхание осени: листья на берёзах начинали желтеть по краям, а по утрам на траве оседала холодная роса, искрящаяся в первых лучах солнца.

Близился конец лета, а с ним –– день почитания Марены. Маша говорила, что это богиня смерти и зимы, её проводы — это масленица. Но здесь её почитали в конце лета — вспоминая о приходе холодов и длинных ночей.

Деревня готовилась к празднику: на улицах пахло дымом, женщины выносили вышитые рушники, мужчины проверяли все ли руны нанесены в правильном порядке. А я всё ещё не был допущен к таким обрядам. Маша объясняла, что это случится, когда мы поженимся и у меня появится родство с духами. А пока я терпеливо ждал, потихоньку вливаясь в новый мир — слушая шелест листвы, вдыхая запах печного хлеба и наблюдая, как деревня готовиться к большому празднику.

Всё изменилось, когда я случайно стал свидетелем одно из таких обрядов.

Так же, как и в день почитания духов, жители уходили в лес — с факелами, молитвами и иконами. Пламя трепетало в вечернем воздухе, отбрасывая пляшущие тени на стволы деревьев, а голоса, тянущие древние песнопения, сливались в тягучую, почти осязаемую мелодию.

Маша забыла дощечку, которую долго вырезала для праздника — искусно украшенную завитками и рунами. И я решил незаметно отнести её к месту обряда. Выждав, пока последние фигуры скроются в лесу, я направился за ними.

Лес наполнился запахами огня, спелых ягод и мёда, смешавшись с терпким ароматами хвои и влажной земли. Я был счастлив, потому что уже принял эту жизнь — и ничто не заставило бы меня вернуться в прошлое. Даже если бы я о нём помнил.

Когда добрался до места, раскрывать своё присутствие не стал, чтобы не подставить Машу.

На поляне стоял стол, укрытый белоснежной скатертью, вышитой по краям таинственными символами. Вокруг — уже знакомые символы, воткнутые в землю через равные промежутки. А в изголовье стола возвышался самый большой из них, отливавший тусклым металлом в свете огней. Его поверхность была испещрена рунами.

Люди собрались вокруг и монотонно бормотали молитву.

Вдруг я услышал крики. Из темноты вывели парня и девушку — совершенно голых, связанных грубой верёвкой. Они были напуганы, кричали и просили отпустить. Но никто даже и глазом не моргнул.

Игнат дочитал молитву, медленно повернулся к ним и сказал:
— Это большая честь для вас. Проявите уважение.

Иван подошёл и завязал им рты. Потом их привязали спиной друг к другу у изголовья стола.

— Прими наш дар в качестве искупления, — произнёс Игнат. В его руках блеснул нож.

Взмах — удар. Из горла парня хлынула почти чёрная кровь. Маша спокойно подошла к парню и подставила кувшин. Меня чуть не вырвало, я зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Потом всё то же самое повторилось с девушкой.

Я смотрел на это безумие и не мог пошевелиться. Кровь стекала в кувшин, факелы трепетали, отбрасывая на лица людей жуткие, искажённые тени.

Маша принялась разливать содержимое кувшина по стаканам. Люди пили кровь и что-то шептали.

Я не выдержал. Как можно тише, отошёл на безопасное расстояние чтобы меня не услышали и рванул что есть сил.  Ноги скользили на влажных листьях, ветки хлестали по лицу, но я бежал, не разбирая дороги. Не помню, как добрался до дома

Вернувшись, я немного успокоился, глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках. «Хоть бы не заметили», — думал я, прислушиваясь к звукам снаружи.

Главное — не подавать вида. Вести себя как обычно, улыбаться, участвовать в разговорах. А когда все уснут — выкрасть оберег и бежать. Бежать без оглядки, пока лес не останется позади.

Я подошёл к печи, чтобы разогреть остывший чай — пусть это будет обычным вечерним ритуалом.

Как вдруг распахнулась дверь.

Редактор откидывается в кресле и аппетитно закуривает, со смесью сочувствия и насмешливости оглядывая помятую фигуру постоянного автора.

— Почему это мимо, Федор Яковлевич? Ничего не мимо, наоборот актуально. И название продающее: «Украинская война — 2025».

— Потому что мимо, потому и мимо... блядь! Толя, ты разбора хочешь? У меня времени нет, мне надо бумагой заниматься. Туалетной. Ха-ха, понял, не понял?

Автор грустно вздыхает.

— Ладно, давай, только быстро, хорошо? Издать мы это все равно не сможем.

— Но...

— Не перебивай, послушай! Смотри, герой у тебя выписан неплохо, как ты умеешь. И фигура генерала Ставрогина симпатичная, читатель таких любит. У кого спиздил, кстати? Ну шучу-шучу, не обижайся!.. Нет, мест хороших много — про пытки нео-бандеровцев очень сильно, я проникся. Девочка, бутылка... Жениться тебе надо, ха-ха-ха.

Давно женатый Анатолий угрюмо сопит.

— Ладно, ближе к телу. Повторяю, сильные вещи есть, но они совершенно проебываются за счет общей канвы. Ты когда писал — ты в запое был, что ли? Серьезно, я не понимаю, откуда там что взялось. Нет, не перебивай, послушай! Ты хотел разбора, на — получай.

Редактор начинает перечислять, загибая пальцы правой руки.

— Во-первых, какого хера у тебя эта война идет... сколько, два или три года? Как ты это себе представляешь? Россия будет несколько лет с хохлами воевать? Уже мимо, сразу. Так просто не бывает, это же не Чечня.

— Во-вторых, что это за дроны такие, из спичек и желудей? Я все понимаю — будущее, фантастика, но это уже Лем какой-то. Ты Лем? Ты не Лем, а у тебя хохлы в гаражах клепают эти дроны и сжигают ими тысячи наших танков. Толя, ты совсем ебанулся?

— В-третьих, что это за хуйня с потерями? Сто, двести тысяч убитых — и это только у нас. Блядь, если ты хочешь новую Великую Отечественную писать, так бери и пиши! Но по правилам, через попаданца. Зачем этот цирк устраивать?!

Возбудившись, редактор выбегает из-за стола и начинает прохаживаться вокруг автора.

— Двести тысяч убитых, пиздец! И все молчат, да? Спокойно живут, кушают, в кино ходят. Толя, блядь, еще раз говорю — завязывай с бухлом. Ты нихуя не Есенин, но алкоголь тебя погубит. Ты перечитай еще раз свой опус — украинские базы в Ливии, блядь!

— А в политической части у тебя что? Книжка мрачная, Третьей мировой попахивает, а у тебя в Белом доме — клоун. Толя, я все понимаю — условности, то-се, но это же не персонаж, это картонка ебаная. Даже для этого жанра!

— Хочешь еще? Боевые эпизоды — фуфло. Ты под Ремарка закосить решил? Грязь, говно, там ползут, тут ползут, прилетела дура — все сдохли. Кому это будет интересно читать? Это в-пятых, вот — видишь, загибаю.

Вернувшись в кресло, редактор резко мрачнеет и посылает автора последнюю стрелу:

— Толя, ты прости, но Вова в двадцать пятом — это вообще не смешно. Это и сейчас хуйня постная, а в двадцать пятом... Будешь у себя в блоге публиковать — вырежи его нахуй, пожалуйста.

Молча покинув кабинет, Анатолий устремляется в туалет. Произнеся нужную комбинацию звуков, он дергает за слив и в считанные мгновения оказывается в 2026 году. Увы, попытка ретроспективной монетизации полностью провалилась.

https://t.me/arbuzarium/3663

Маша выскользнула из моих объятий, и её образ растаял, — а я снова оказался в комнате с иконами.

Мне показалось, что в одной из икон я узнал Игната. Ещё я заметил, что вместо крестов на всех иконах изображено подобие палки с перевёрнутым треугольником на верхушке. Символ был странным, чужим, словно пришедшим из тех религий, о которых я не знал. Я поморщился, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

В окне отразились отблески огней.

Я выглянул. Вдоль забора шли ровным строем люди. Они двигались, опустив головы так низко, что лица их скрывались в тени. Кто‑то нёс факелы — неровное пламя которых отбрасывало пляшущие тени на забор. Другие высоко поднимали над головой иконы и в свете огня лики на них казались живыми.

Я невольно сглотнул.

В горле запершило, я вышел из комнаты взял ковш и зачерпнул из бидона, но как только поднёс его ко рту, как во дворе что‑то грохнуло. От неожиданности я окатил себя ледяной водой — капли побежали по шее и груди, охлаждая кожу.

Я осторожно подошёл к двери, прислушался — тишина. Медленно открыв дверь, я вышел во двор

— Не спится? — раздался Машин голос.

От неожиданности я вздрогнул.

— Уф, напугала!

— Прости, — виновато сказала девушка. На ней было такое же белое платье, как и в моём сне, — только вместо венка на голове чёрная плетёная верёвочка. И этот аксессуар делал её облик ещё более загадочным и притягательным.

— Я услышал звук, а потом смотрю — люди с факелами, — объяснил я. — Подумал, что кто‑то пробрался в огород… А тут ты.

— Мы идём почтить духов, — спокойно ответила Маша. — Мы делаем это каждый месяц, на полную луну. У нас такая традиция. — Она слегка засмущалась и добавила: — Я бы пригласила тебя, но пока не могу.

— Почему? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается любопытство.

— Понимаешь, — она заговорила тише, будто доверяя мне свою тайну, — чтобы участвовать, должно быть родство с усопшими. Хотя бы по самой дальней линии. А у тебя его нет. — Она на мгновение замолчала, улыбнулась и тихо добавила: — Пока нет.

Её слова повисли в воздухе, наполняя ночь новым смыслом. Я не успел их осмыслить, как Маша продолжила:

— Возвращайся в дом и ложись спать. Завтра я тебе кое‑что покажу. — Она улыбнулась, взяла меня за руку и легко, почти невесомо, поцеловала.

От этого поцелуя всё внутри сжалось — тепло разлилось по телу, а сердце забилось чаще. Я стоял, заворожённый, не в силах вымолвить ни слова.

Маша отступила на шаг, улыбнулась и молча направилась вдоль аллеи, к мерцающим вдали факелам. Её силуэт на мгновение замер в отблеске луны, а затем растворился в ночи.

***

На завтрак были драники со сметаной — пышные, золотистые, с аппетитной корочкой. Я не понимал, когда она успела наготовить всё это. Стол снова ломился от еды — рядом дымилась каша, лежали ломти свежеиспечённого хлеба, а в центре стояла миска с мёдом и ягодами.

Перед завтраком я решил умыться из бочки. Струи стекали по лицу, пробуждая окончательно ото сна. В ряби воды я поймал своё отражение и замер: мне показалось, что я выгляжу на много моложе чем должен.

Я окинул взглядом свой торс. Не помню, чтобы я всегда таким был. Чётко очерченные мышцы, кубики пресса и чистая, без единого прыщика, кожа.

Я попытался вспомнить свой возраст, но тщетно.

Ни имени, ни возраста — человек без прошлого и с неизвестным будущим. Эта мысль неприятно кольнула. Внутри что‑то сжалось. Но я тут же отмахнулся. Может и к лучшему? Кто знает, от чего я бежал?

После завтрака мы отправились в лес. Маша хотела показать мне святыню, скрытую в самой его глубине. Она говорила, что ведёт меня к священному месту, куда местные ходят просить об урожае или здоровье — кому что нужно. В её голосе звучало что‑то тёплое и почти детское — будто она предвкушала показать мне какую‑то особенную, тайную часть своего мира.

Я слушал и кивал, но мыслями был далеко. Всё это казалось мне странным и одновременно обыденным. Два мира, столкнулись во мне.

Я помнил город, интернет, машины, обрывки новостей — но абсолютно не помнил свою жизнь. Кто я? Кем был? Где жил? Казалось, я видел тот мир, только по телевизору, но сам жил в этом мире. В мире с Машей, Игнатом, странными иконами и песнопениями по утрам.

— Ты вообще слушаешь? — обиженно спросила Маша.

— А, прости. Задумался о прошлом, — я попытался улыбнуться.

— Вспомнил что‑то?

— Интернет, — хихикнул я, пытаясь разрядить напряжение.

— Мы почти пришли.

И вдруг на лице Маши возник неподдельный, дикий ужас. Я проследил за её взглядом — и сам чуть не потерял равновесие от увиденного.

Перед нами раскинулось кроваво‑красное озеро. Вода отливала густой, зловещей краской, будто в неё добавили, красный неестественный пигмент. Деревья над нашими головами сомкнулись так плотно, что стало темно, почти как ночью. Из алой воды торчал череп. Зловещий. Обтянутый мышцами и облитый кровью. Его ярко‑жёлтые глаза, горящие холодным, нечеловеческим разумом, смотрели прямо на нас.

Маша схватила меня за руку, а второй рукой судорожно пыталась нащупать что‑то на голове.

— Повязка… — дрожащим голосом прошептала она. — Я забыла повязку…

Тварь медленно выползла из воды. И как только полностью оказалась на суше, мы увидели: трёхметровое человекоподобное существо, абсолютно голое, обтянутое пульсирующими мышцами и покрытое красными сгустками.

— Бежим! — закричала Маша, и мы рванули в сторону деревни.

Лес изменился. Привычные деревья превратились в искривлённые подобия рук — их ветви извивались, словно живые, а кора покрылась буграми и наростами. Над сомкнутыми ветвями просвечивало небо — но это не было похоже на привычное нам небо. Кроваво‑красное, затянутое чёрными тучами, оно давило, подавляло, лишало надежды на спасение.

Сзади послышался громкий, с нотками металлического скрипа, отчаяния и боли –– утробный вой.

— Уже близко! — крикнула Маша, не выпуская моей руки.

Вдруг что‑то прыгнуло мне в ноги. Существо, похожее на кота, но куда крупнее обычного. Его покрывала жёсткая чешуя, отливавшая красным — в отблесках кровавого неба. Короткие шипы торчали вдоль хребта, а длинный хвост, толщиной с мою руку, мгновенно обвил мои ноги.

Не успев среагировать, я споткнулся и упал на влажную землю, ударившись коленом. Перед глазами на мгновение потемнело. Маша по инерции пробежала ещё пару метров, затем, поняв, что я остался позади, развернулась и бросилась ко мне на помощь.

Я оглянулся. Существо из озера уже вплотную приблизилось и потянуло ко мне длинные когтистые лапы… Я зажмурился.

И… ничего не произошло.

Когда я открыл глаза, монстра уже не было. Лес вернулся в привычное своё состояние. А рядом с Машей стоял Ваня — тот самый парень, что помогал в конюшне. Он хмуро смотрел на нас, скрестив руки на груди.

Похоже, сегодня Сэм был в «хорошем» настроении. Он ухмылялся, листая «зарисовки» Кларенса со стен:

― Забавно, но неужели ты на полном серьёзе пытался расшифровать эту бессмыслицу? Фу, Дасти, как глупо. Сам же увлекался изучением языков ― между прочим, это ― моя заслуга, маленький племянник во всём подражал дяде. Если внимательно присмотреться, легко заметить, что здесь собраны разные земные языки, я просто разбил одни и те же слова на части и перемешал их, так интереснее, согласись?

Он снова засмеялся, а я почувствовал, что заливаюсь краской ― так вот что казалось таким знакомым:

― Паршивый из тебя учёный, Дасти Родж ― не увидел очевидного...

Сам не знаю, зачем спросил:

― Бессмыслица, говоришь? А как же напоминания о смерти? Признайся, это было сделано для Лурка? ― и тут внезапно голова взорвалась от простой мысли, ― боже...  Похоже, я действительно отупел ― ты же не можешь быть моим дядей, ведь попал в этот мир подростком!  Шеф рассказал свою историю, и нет причин ему не верить. Ты гнусный обманщик, Сэм Попс.

Сильнейшая пощёчина не позволила закончить гневное обвинение, и, потирая горевшую щёку, я слизывал капли крови из разбитой губы. Взбешённый Сэм навис надо мной, схватив за воротник плаща и стиснув его так, что с дыханием у Дасти Роджа возникли большие проблемы.

― Никогда не смей так говорить, болван! Не будь ты «забывчивым» сыном Генри, моего любимого брата, давно присоединился к идиотам из «Клуба любителей мистики». Понял? Тогда кивни... Вот так-то, малыш, включи мозги, прежде чем бросаться такими обвинениями.

Он отпустил воротник, сев напротив и скрутив блокнот Кларенса в трубку, пока я радовался каждому новому глотку воздуха. «Дядя» уже не смеялся, и его правое веко подёргивалось, словно пытаясь подмигнуть.

― То, что я намного моложе твоего отца, Дасти, не отменяет того факта, что ты мой племянник. На каникулах Генри постоянно приглашал братишку к себе, и мы с тобой отлично ладили. Можно сказать, дружили. Потом он привёл «младшего» в проект ― команде был нужен талантливый лингвист, и стало не до игр...

Сэм посмотрел на моё вытянувшееся лицо и снова засмеялся, но теперь это был грустный смех:

― Выходит, наш Дасти не знал, что отец стоял у истоков проекта? Думал, наивный, что тебя, молокососа, сразу после окончания университета взяли в засекреченную программу за красивые глаза? Так не бывает.

Он замолчал, но, наплевав на опасность, я не выдержал, почти закричав:

― Не молчи, рассказывай! Что тогда случилось...

Похоже, теперь Сэму было не до смеха:

― Что случилось? Никто этого не знает: произошёл программный сбой, и все, кто находились в зале, погибли, в том числе и твой отец. Хочешь спросить, откуда мне это известно? Я видел, как взрывом им отрывало головы и другие части тела. Их не стало, а тринадцатилетнего подростка забросило сюда. Разумеется, не без последствий, прежде всего для мозга. Знаешь, Дасти, когда меня накрывает боль, я делаю ужасные вещи. И последнее время это происходит всё чаще и чаще.

Он совсем как я потёр виски, скривившись в ухмылке:

― Больше ты ничего не услышишь, во всяком случае, пока не поможешь нам обоим выбраться из этой западни. Хотя на один вопрос отвечу ― да, это я писал Томми Лурку «предупреждения» и другие глупости... Не потому что хотел напугать, просто соскучился ― этот мальчишка так напоминал тебя. Всё, Дасти, хватит сентиментальных воспоминаний. Теперь будешь делать то, что я скажу ― у нас слишком мало времени. Одна Святейшая сволочь хочет... Впрочем, это уже не твоего ума дело.

Он выглянул в маленькое окошко, поморщившись:

― Проклятая погода. Застёгивай плащ и вылезай из коляски, впереди долгий путь в горы. И предупреждаю только один раз ― попробуешь своевольничать, будешь иметь дело не с Сэмюэлем Роджем, а Сэмом Попсом. Этот тип не знает жалости. Понял? Тогда кивни. Вот и молодец...

Потрясённый его словами об отце и созданном им проекте, я на какое-то время полностью потерял интерес к происходящему: послушно натянул на голову капюшон плаща и вылез из коляски. Сэм сунул мне в руку какой-то мешок, и, перекинув его через плечо, Дасти Родж побрёл по каменистой дороге, привязанный к своему похитителю крепкой верёвкой.

― Это чтобы не потеряться в тумане, ― сказал он, затягивая узел на поясе, ― если по дурости попытаешься сбежать, считай, подпишешь себе смертный приговор. Очень скоро мы подойдём к горам, а там полно дикого зверья и ловушек, вроде расщелин и крутых оврагов. Да и «лихие людишки» встречаются, самострел же есть только у твоего дядюшки. Так что постарайся не отставать...

Я тогда промолчал, сосредоточившись на дороге, хорошо запомнив его слова об излишнем любопытстве. Тем более, что туман стоял такой, что в двух шагах уже ничего не было видно, а не прекращавшийся дождь грозил превратить дорогу в скользящий под ногами грязевой каток.

Только за первый час пути я умудрился свалиться не менее десяти раз, наставив себе синяков и шишек на год вперёд. Сэм каждый раз терпеливо помогал подняться, и когда, не выдержав, я всё же решился пожаловаться:

― Такими темпами тебе скоро придётся тащить меня на себе... ― ответил:

― Потерпи, минут через десять выйдем к хижине. Там согреемся и отдохнём. А главное, пересядем на лошадей ― с ними будет легче двигаться дальше. К тому же, по приметам дождь скоро прекратится, правда, туман это не разгонит, но я смогу ориентироваться и в этом «молоке». Один следопыт научил ― почти год жил здесь в лесу вмести со стариком Родни. Хороший был человек...

Было так странно слышать от него похвалу, что, забыв об осторожности, невольно хмыкнул:

― И что же случилось с «хорошим человеком»?

Его рука мгновенно оказалась на горле «племянника», чувствительно его сдавив:

― Не забывайся, Дасти ― лучше не дразнить ядовитую змею. А меня ― тем более... ― он отпустил горло, и я закашлялся, ― старика подстрелили браконьеры. Похоронил Родни за хижиной, а потом догнал этих «бедолаг» ― выследил, как учил старикан. Не хочешь спросить, что с ними стало?

Я отрицательно покачал головой, и Сэм тихо засмеялся, так что и без того продрогшее тело покрылось сотней мурашек:

― И правильно, одно скажу ― им было очень больно...

Небольшой домик вырос, казалось, прямо из тумана, и когда Сэм открыл дверь, подтолкнув похищенного племянника внутрь, я чуть не задохнулся от волны исходящего от небольшой печки тепла и заполнявшего всё вокруг аромата горячей похлёбки.

Вода стекала с плаща на пол, и вышедший нам навстречу парень с изуродованным лицом крикнул мне, чувствительно ударив в плечо:

― Сколько же от тебя грязи, зараза. Живо разувайся и снимай плащ ― я их посушу, а ты пока вытри пол, ― он бесцеремонно сунул в руку тряпку, и руководитель расследования, младший сыщик, так его раз так, Дасти Родж, покорно встал на колени, вытирая натёкшие лужи.

Сэм ничего на это не сказал, сразу пройдя к очагу, по-хозяйски наливая суп в самую большую миску. После чего застучал ложкой так, что у нас с Ленни одновременно заурчало в животах.

Мы сели за стол, только когда похититель наелся, кивнув нам:

― Ешьте оба, потом, придурок, покажи господину сыщику его кровать ― пусть «неженка» немного отдохнёт, а нам с тобой надо поговорить. И вот что, будь с Дасти повежливее, а то получишь взбучку.

После самой вкусной в жизни грибной похлёбки я лёг на покрытую шкурами лавку и, закутавшись в одну из них, сразу же уснул.

*  *  *

Тело затекло, словно я пролежал в одной позе несколько дней, и хотелось только одного ― потянуться, размяв словно окаменевшие мышцы, но ни с первого, ни с десятого раза сделать этого не удалось. С трудом приоткрыл щёлки глаз, стараясь не подавать вида, что проснулся, осторожно рассматривая окруживших меня людей в белых халатах.

Их лица были смутно знакомы: вот старенький доктор из городской лечебницы, а это Дин Крайниц с серьёзным лицом, рядом с ним напряжённый как струна Дарси. У него бледное и несчастное лицо, и я еле сдержался, чтобы не крикнуть:

― Посмотри на меня, Бенни!

Чужие голоса звучали глухо и искажённо, как в старом, хриплом микрофоне:

― Когда же он очнётся? Выводите его из комы, давно пора! ― это, несомненно, был Дарси.

Кто-то ему ответил:

― Ещё рано, он должен справиться сам.

Веки невыносимо чесались, и, не в силах это терпеть, я на мгновение прикрыл глаза. А когда снова увидел раздражавший ресницы свет, лица стоявших в комнате людей изменились. Теперь вокруг были одни занятые разговорами незнакомцы, и только Дарси продолжал с тревогой всматриваться в лучшего друга...

Где-то далеко раздался грохот, и начинавший лысеть молодой мужчина, запинаясь, пробормотал:

― Кажется, они прорвались, что нам делать?

Властный голос взорвал мне мозг:

― Отключите его от аппарата, он не должен попасть в чужие руки.

Дарси крикнул:

― Не позволю!

И тот же голос отдал приказ:

― Убейте обоих...

Я слышал звуки недолгой борьбы. Чьи-то сильные руки, подхватив моё неподвижное тело, отнесли его к большому экрану, пока Бен с пунцовыми пятнами на щеках, шепча:

― Держись Дасти, сейчас, сейчас, ― чертил на прозрачной поверхности те самые знаки, что «чужак» не раз видел на стенах другого мира. Экран быстро заполнился страшной тьмой, мгновенно затянувшей меня внутрь. Не в силах даже пошевелить застывшими губами, я всё равно пытался кричать, вспоминая, как после автоматной очереди по лицу друга потекли алые струи...

В груди почему-то стало горячо и больно, сознание ушло, чтобы через мгновение вернуться, «обрадовав» новой ситуацией. Теперь я двигался по сугробам в темноте «перехода». Впереди был Сэм, он снова, как в том сне, протягивал руку, но на этот раз не сумев дотянуться, с криком упал в снег, и метель тут же замела его искажённое страхом лицо.

Мне было хорошо слышно тяжелое дыхание догнавшего нас монстра, но, не в состоянии больше двигаться, Дасти Родж просто опустился в сугроб, приняв неизбежное. Кажется, я плакал, когда чудовище смотрело на безвольную жертву грустными глазами Бена Дарси...

*  *  *

Лёгкая пощёчина вернула «сновидца» к жизни. Надо мной склонилось равнодушное лицо Сэма:

― Отдохнул? А теперь быстро поднимайся, нам пора в путь, итак потеряли слишком много времени ― из-за неожиданного снегопада пришлось ночевать в доме.

Но, потрясённый сном, я был не в силах ни отвечать, ни двигаться.  Сэм чертыхнулся, больно ударив племянника кулаком в бок:

― Эй, Ленни! Займись этим рохлей: накорми и одень, и чтоб через пять минут оба были во дворе. Не то пожалеете...

Он выглянул в маленькое окно, бормоча себе под нос, пока мальчишка с памятным ожогом на щеке помогал мне встать:

― Как назло столько снега. Надо успеть до утра, ― и, накинув на себя лохматую шубу, вышел из дома.

Ленни всунул пленнику в руку миску с горячей кашей, приставив нож к горлу и шипя не хуже змеи:

― Быстро ешь, зараза! Я не хочу сдохнуть от руки этого мерзавца, когда до возвращения домой осталось всего ничего. Поищу пока тебе куртку старика и тёплые носки. На улице холодно, в этом своём плаще ты уже через час околеешь.

Пришлось давиться пресным варевом, запивая отваром из ягод ― в теле после ночных кошмаров совсем не осталось сил, к тому же меня колотил неслабый озноб. Похоже, вчерашнее приключение под ледяным дождём не прошло даром. Но сейчас младшего сыщика волновало другое:

― Что это было ― хорошо забытое прошлое? Нет, ведь Дарси жив, во всяком случае, очень на это надеюсь. Неужели будущее? Не будь придурком, Родж, ты же не веришь в мистическую чепуху ― это просто кошмар, обычный кошмар...

Натянув на себя старую куртку на меху и не успевшие до конца высохнуть сапоги, я вышел во двор за не перестававшим ворчать Ленни:

― Не вздумай ему противоречить, идиот, думаешь, я не узнал того, по чьей милости теперь всю жизнь обречён ходить с этим уродством? Вот вернёмся домой, за всё с тобой посчитаюсь.

Это переполнило чашу терпения:

― Заткнись, маленький негодяй! О каком возвращении ты всё время твердишь? Через «переход» могут пройти только двое, а нас, как видишь, немного больше. И к тому же, я не знаю, на что рассчитывает Попс, потому что не помню, как активировать проклятый «мост между мирами»... Так что, скорее всего, он нас обоих оставит в горах, возможно, даже без ненужных трупам конечностей.

Глядя, как Ленни побледнел, я пожалел о своей несдержанности, но, как говорится, сделанного не воротишь. Сам виноват, не надо было изображать из себя крутого ― видел же, как он рыдал в монастырской келье.

― Чёрт, чёрт... И что прикопался к мальчишке? Ему итак в жизни досталось.

Сэм посадил меня на лошадь впереди себя, и мы отправились по только ему одному известному пути. Когда стемнело, я не просто слез, а сполз в снег, поклявшись себе, что, если выживу, никогда больше добровольно не поеду верхом ― так всё болело. Глядя на кислую физиономию «племянника», Ленни злорадно ухмылялся, а похититель, дав страдальцу обезболивающую мазь, бросил в подельника тяжёлой веткой. И попал...

Ночь провели у костра, безуспешно пытаясь дремать, и только когда забрезжили первый свет, я решился спросить:

― Сколько нам ещё ехать?

Сэм Попс посмотрел как-то задумчиво:

― Мы уже на месте. Видишь то дерево? Только там можно открыть «переход», и сделать это необходимо до того, как солнце полностью взойдёт над горизонтом. У тебя примерно час, племянник. Иначе вы оба умрёте, а я уеду как можно дальше отсюда и попробую скрыться от тех, кто идёт по нашему следу.

Охнул:

― Нас преследуют? ― он кивнул, вытащив большой нож из чехла на поясе и в мгновение ока приставив его к горлу Ленни:

― Давай, Дасти, вспоминай ― ты же добрый малый и не желаешь смерти этому негоднику.

Конечно, я понимал, что рано или поздно этот момент настанет, но всё равно не был готов, еле выдавив из себя:

― Ты же прекрасно знаешь, что я ничего не помню...

Сэм удивлённо, совсем как Лурк, взметнул брови вверх, прочертив тонкую полосу на нежной коже уже покорно зажмурившегося Ленни. Нервы не выдержали ― меня вдруг страшно взбесили и его фиглярство, и странная покорность «жертвы». Поэтому, крикнув:

― Оставь его, сволочь, это ничего не изменит! ― скинул с себя куртку, в отчаянии бросив её в лицо негодяя. Тело непроизвольно наклонилось вперёд, и из кармана камзола прямо в снег выкатился жёлто-полосатый камень, о котором со всей этой кутерьмой я совсем забыл.

Сэм тут же отпустил бледного как смерть мальчишку, схватив камень. Его смех не был ни зловещим, ни весёлым ― скорее уж ироничным:

― Вот же он, Дасти, тот самый активатор «перехода». Ах, паршивец, решил скрыть такую вещь от дядюшки? Слышал, ты сам его разработал, дурачок, ― неожиданно он крепко меня обнял, прошептав в ухо:

― Прости, что был так суров, но надо же было подтолкнуть твою память.

Еле пошевелил помертвевшими губами:

― Это не помогло.

― Помогло, раз чип нашёлся, ― в тот момент я не видел его лица, но живо представил, как он нахально усмехается.

Озноб усилился, но мне было уже всё равно:

― Какой ещё «активатор перехода»? Эта дрянь впрыскивала что-то под кожу...

Сэм посмотрел на полосатый «камень» с интересом:

― Надо же, может, он брал пробу крови или вводил особое вещество, готовя к переходу. Тебе виднее, племянничек, ты же у нас в папочку ― учёный. В таких вещах не разбираюсь.

Теперь уже я насмешливо скривил губы:

― Да неужели? Если ты переместился сюда, когда я только пошёл в школу, откуда узнал про «активатор» и мои успехи в науке? Кто тебе рассказал ― Настоятель?

Внезапно «дядюшка» схватил племянника за голову, и вдруг показалось, что сейчас он проведёт ножом роковую черту на шее, ведь в безумных глазах клубилась сама тьма. Но Сэм просто прижал полосатый камень к моему лбу, заставив почувствовать, как множество маленьких острых лапок впиваются в кожу.

Я вздрогнул, и в памяти мгновенно всплыли забытые слова: они путались, наслаиваясь друг на друга и пробуждая воспоминания. Без сомнения, это был мой собственный, вот-вот готовый сорваться на крик голос, пытавшийся кому-то возражать:

― Нейрочип ещё не прошёл все испытания, он опасен, требуется доработка. Последствия могут быть непредсказуемы, возможна частичная или даже полная потеря памяти. Не исключены необратимые повреждения мозга. Опомнитесь...

Возмущённые этими словами голоса внезапно смолкли, и я посмотрел туда, где у соседнего дерева уже клубилась тьма «перехода». Сэм стоял рядом с ней, обнимая за плечи довольно улыбавшегося Ленни, и, махнув рукой, шагнул в быстро схлопнувшуюся пространственную дыру, так и не услышав моего произнесённого сквозь слёзы пожелания:

― Значит, снова разыграли спектакль для дурачка-Дасти. Зря радуетесь, сволочи, настоящий Монстр уже поджидает обоих там. Вам ни за что не покинуть эту тьму.

Костёр радостно потрескивал, разбрасывая навстречу рассвету свои золотые искры. Я без сил лежал в снегу, глядя в розовеющее небо, крепко сжимая в руке жёлто-полосатый камень, и, кажется, видел свой последний в этой жизни сон.

Было очень холодно, нежаркое солнце слепило мокрые от слёз глаза. Не в силах подняться, я прислушивался к скрипу снега под тяжёлыми шагами, думая:

― Это конец, монстр всё-таки догнал тебя, неудачник...

Совсем рядом раздался радостный крик Остина:

― Ребята, все сюда ― Дасти нужна помощь!

Вслед за этим послышался топот вязнувших в снегу ног ― друзья обступили меня, что-то крича, толстяк сорвал с себя тёплый плащ, а Лурк ― зимнее пальто, чтобы закрыть от холода замерзающее тело.

Не веря себе, я бормотал:

― Это же сон, да?

На что бросившийся на шею Юджин рассмеялся:

― Даже не мечтай!

Налетевший как ураган Пит отогнал всех, крича и размахивая длинными словно жерди руками:

― Оболтусы! Не мешайте главному «спецу», чтобы это ни значило, снова вытаскивать Дасти с того света, ― он решительно поднял мою голову, вливая в рот что-то очень горькое, и, улыбаясь, говорил:

― Потерпи, друг, всё будет хорошо, мы же рядом. Эй, Юджин, где ты там застрял с носилками? Тащи их скорее, пока наш герой совсем не окоченел. Раз, два, взяли ― быстро несём парня вниз, кони ждут, а уж я его мигом верну в строй...

Носилки немилосердно трясло, ноги друзей то и дело застревали в снегу, проваливаясь в невидимые ямы. Толстяк не спускал с меня заботливых глаз, не переставая при этом пыхтеть и ворчать:

― Какого чёрта ты раскомандовался, Дохляк? Подумаешь, как его, главный нашёлся. Шеф, скажите ему, кто тут главный, ― но идущий рядом Лурк не отвечал, держа меня за руку и улыбаясь:

― Как ты умудрился так далеко забраться, еле нашли... Хорошо, Белла взяла след, ― что бы мы без неё делали.

На морозном воздухе было чертовски зябко, но внутри уже разгорался жар ― это начал действовать «живительный эликсир» Остина. Теперь я знал, что обязательно выживу, к тому же у меня осталось очень важное дело. Только вот какое? Кажется, память опять решила сыграть с Дасти Роджем злую шутку...

Я сделал знак Лурку, чтобы он наклонился, и прошептал, чувствуя, как рвутся сухие губы:

― Том, мне нельзя возвращаться туда, но я должен это сделать ― Дарси у них в руках. Иначе они его убьют ― запомни это, если вдруг опять забуду. И ещё, если Сэм Попс всё это время был здесь, кто же пытался меня подставить на Родине? Надо выяснить...

Он сразу стал серьёзным, кивнув:

― Понял, всё сделаем, Дасти, ты можешь на нас положиться.

Успокоившись, закрыл глаза ― в голове снова было подозрительно пусто. Ну и пусть, Дасти Родж больше не один и не чужак. Я наконец среди своих...

Конец второй книги цикла «Сыщик поневоле».

P.S. Друзья! Спасибо всем, кто читал книгу. Повесть «Чужак 3» находится в стадии редактирования.

Память работала. Юра, тридцать семь лет, программист. Кофе, клавиатура, вечерний звонок жене. Потом - удар в затылке, темнота. Сосуд лопнул.

Это он понял потом, когда научился думать без паники.

А пока он попытался встать на две ноги, и упал. Лапы подогнулись, он ударился грудью в асфальт. Клюв стукнулся, из ноздрей пошла сукровица.

Он лежал, дышал часто-часто, и маленькое сердце колотилось так, что грудь ходила ходуном.

Он попробовал лететь. Разбежался, забил крыльями и поднялся на метр. Врезался в стену, упал на козырёк подъезда и лежал там до вечера.

Дышать было трудно. Каждое движение - пытка.

Ночью он замёрз. Он не умел спать, втянув голову в плечи, как нормальный голубь. Он пытался свернуться калачиком и не получалось. Лапы коченели.

Он сидел на карнизе, дрожал и слушал, как ветер свистит в перьях.

На второй день он попытался есть. Увидел крошки хлеба под скамейкой. Подошёл, ткнулся клювом и понял, что не может взять еду руками.

Он подцепил крошку клювом, поднял голову. Горло само сделало глотательное движение. Крошка провалилась в зоб - мягкий мешок, которого раньше не было.

Он чувствовал каждую крупинку там, внутри себя. Это было мерзко. Но голод пересилил.

На третий день на него напал другой голубь. Такой же грязный, с выщипанным затылком. Ударил крылом по голове, клюнул в глаз.

Юра отбивался - бил лапами, хватал клювом за шею. Перья летели. Прохожие не смотрели.

На десятый день он научился взлетать с места. На пятнадцатый - отличать ядовитые крошки от съедобных.

Он уже не пытался думать о жене, о том, что его тело, наверное, лежит в морге. Думать было больно. А болело всё постоянно.

Лапы - от ходьбы. Крылья - от полётов. Желудок - от песка, который он заглатывал вместе с едой.

На двадцать первый день он сидел на проводах и смотрел в окно своей квартиры на девятом этаже. Свет горел. По кухне ходила женщина - его жена.

Она плакала, разговаривая по телефону. Он попробовал крикнуть: "Я Юра! Я тут!" - чтобы она услышала, обернулась, узнала.

Из горла вырвалось: "Уррррл".

Женщина обернулась и закрыла окно.

Он сидел на проводе до утра. Потом полетел к помойке. Там было тепло от гниющих отходов. Там уже ждали другие. Они клевали корку пиццы, толкались, хрипели, дрались.

Юра втиснулся между ними, ткнулся клювом в сыр, и вдруг понял, что больше не ждёт чуда. Что он не помнит, сколько этажей в его доме.

Что запах помойки кажется ему почти родным.

Голубь - не человек в перьях. Голубь - это когда от человека остаётся только имя, которое нельзя произнести.

Он пытается сказать "Юра" - и получается "урл". И никто никогда не поймёт.

Он жив до сих пор. Хромает на левую лапу. Спит на карнизе над аптекой. Его можно узнать по белому пятну на голове, там, где выщипали перья в драке.

Он не боится людей. Он смотрит на них маленьким чёрным глазом с красным кольцом. Иногда он открывает клюв и выдавливает из себя: "Уррл".

Люди думают голубь воркует. Проходят мимо.

А он просто называет своё имя. Снова и снова. Пока не забудет. А забудет он скоро.

Солнце освещало её силуэт, очерчивая золотистый контур вокруг фигуры. Солнечные лучи нежно заигрывали с её волосами, выхватывая то один шёлковый локон, то другой, превращая их в сияющий нимб. На мгновение мне показалось, что это не Маша вошла в комнату, а ангел спустился с небес.

— Привет, — ответил я и осторожно попытался сесть.

Вопреки ожиданиям, острая боль не пронзила тело. Она исчезла бесследно. И мне без труда удалось принять сидячее положение.

— Чувствую себя отлично, — произнёс я. — прогуляться бы, если ты не против.

— Не против, но сначала — нужно сначала тебе нужно поесть, ты потерял много сил, — улыбнулась Маша и исчезла в дверном проёме, оставив после себя едва уловимый аромат полевых цветов.

Через минуту она снова вошла в комнату, но уже с рубашкой и брюками в руках. Ткань была мягкой и слегка поношенной, будто уже давно и верно служила кому-то другому.

— Одевайся и приходи за стол, — сказала девушка. — Всё уже готово.

В воздухе витал аромат свежеиспечённого хлеба, густой каши с молоком и знакомого травяного чая — тёплого, успокаивающего. Запах пробудил во мне настоящее чувство голода, и я вдруг осознал, насколько давно не ел по‑настоящему. Желудок отозвался тихим урчанием, а во рту мгновенно скопилась слюна.

Стол ломился от изобилия. Тут тебе и пышные блины с мёдом, и печёные румяные, яблоки, с карамельной корочкой, и кадка с творогом, усыпанная дроблёными орехами. А в центре стола величественно стоял кувшин с парным молоком.

Маша поставила передо мной тарелку с густой геркулесовой кашей, ещё дымящейся, и налила молока в чашку. И без слов было ясно: всё здесь своё, домашнее, без консервантов и добавок — настоящее, живое.

— А где… — я замялся. Как‑то неудобно было называть её отца просто по имени.

— Папа? — подсказала девушка с лёгкой улыбкой.

— Да… не знаю, как по отчеству.

— Игнат Ярославович, — кивнула Маша. — Его так никто не называет — не любит. Просто Игнат. Или, на худой конец, дед Игнат. — Она села напротив и добавила: — Он сейчас помогает на пастбище с лошадьми. Ночью что‑то или кто‑то их сильно напугал — они разнесли конюшню и разбрелись.

Я невольно поднял глаза на Машу. Мой взгляд скользнул по её лицу, потом — чуть ниже… и остановился. Я словно зачарованный, не мог отвести глаз от её груди. Но когда осознал, куда смотрю, засмущался и тут же резко опустил взгляд в тарелку с кашей, чувствуя, как щёки заливает жар.

Утренний двор, залитый солнечными лучами, окончательно заставил меня забыть о том, что со мной произошло, и о том, что я здесь всего лишь гость. Я чувствовал себя как дома. По двору деловито сновали куры, слышалось блеяние коз, а над головой раскинулось чистое, безоблачное небо — ни единого облачка.

— Ну что, пойдём? — сказала Маша, выходя из сеней.

Я послушно кивнул и пошёл за ней. Мы вышли за ворота и двинулись по насыпной дороге. Шли довольно долго, и я не переставал удивляться: ни машин, ни мотоциклов на пути не встретилось, лишь гужевые повозки, покрытые лаком и украшенные резными узорами, такими же как и на всём в этой деревне.

С нами постоянно кто‑то здоровался, приветливо улыбался и махал рукой.

— Мы все друг друга знаем, — сказала девушка, будто прочитав мои мысли.

Я шёл и даже не пытался вспомнить хоть что‑то. «Память сама придёт, когда будет готова», — вспомнились слова Игната.

— Пришли, — объявила Маша, когда мы вышли из посадки и оказались на вершине холма.

Вид захватывал дух: под нами плавно текла широкая река, её поверхность отливала серебром в солнечных лучах, а вдоль берегов тянулись густые заросли ивняка.

— Аккуратнее, — предупредила она и сделала шаг к обрыву. Там, в склоне холма, оказались импровизированные ступеньки и небольшие сиденья, вырубленные прямо в земле.

Мы уселись и просто болтали обо всём на свете. Маша рассказывала, как убегала сюда в детстве, когда злилась на отца. Но он всегда её находил — и никогда не ругал. Приходил сюда, приносил печёных яблок с мёдом, и молча сидели глядя на закат.

Она рассказала, что её мама пропала в лесу, когда ей, Маше, исполнилось десять лет. На мой осторожный вопрос о её возрасте девушка сильно засмущалась и поспешно сменила тему.

Весь день мы гуляли, заглянули и в конюшню. Лошадей уже собрали и привели обратно.

— О! — раздался знакомый бас. — А вот и наш незнакомец. — сказал Игнат, вытирая руки о рубашку, и направился в нашу сторону.

Тот, кому он только что помогал управляться с лошадью, тут же выпустил животное из рук. Как только Игнат отошёл, лошадь встала на дыбы, громко заржала и начала бегать по кругу.

— Ну ты и валенок, Ваня! — крикнул ему Игнат и добродушно рассмеялся.

На вид Ване ему было лет двадцать, невысокий парень с детскими чертами лица и очень большими, удивлёнными глазами. Он не сразу понял, что произошло, но как только оцепенение спало, бросился вслед за лошадью.

Игнат подошёл и крепко пожал мне руку. Рукопожатие оказалось настолько сильным, что у хрустнули косточки, но я не подал виду.

— Как ты?

— На удивление, очень даже хорошо.

— Ну вот видишь, а прошло-то всего два дня.

Именно это меня и удивляло: ещё вчера я чувствовал себя полностью разбитым, а, по словам Игната, когда меня нашли, я был почти мёртв. Но уже сегодня я чувствую себя полным сил.

— Я же говорил: у нас время по-другому идёт. Здесь всё по-другому, привыкай.

Он помолчал, задумчиво глядя вдаль, а потом добавил:

— Вот бы ещё знать, как звать тебя. Негоже человеку без имени.

— Я так и не вспомнил, — пожал я плечами.

— Что ж… Пока будем звать тебя Даниилом, если ты не против?

Я кивнул, давая понять, что не против.