Серия «ЖЗЛ (Жизнь Замечательных людей)»

Мирча Луческу скончался в возрасте 80 лет в Бухаресте. Известный тренер умер в университетской больнице, в которую поступил 29 марта после резкого ухудшения здоровья на сборах национальной команды Румынии.

Луческу считается самым успешным румынским тренером. СМИ называют его выдающимся игроком своего поколения и тренером с исключительным послужным списком. Он пережил разные  футбольные эпохи. Его имя стало синонимом долголетия, дисциплины и редкой способности перестраивать команды, в которые он приходил.

В 1984 году он впервые вывел национальную сборную на чемпионат Европы. После 1990 года Мирча Луческу отправился в Италию: тренировал "Пизу", "Брешию" и "Реджану". В 1998 году он на один год возглавил звездный миланский "Интер".

Наиболее успешными были годы (2000-2004), которые Мирча Луческу провел в Турции и Украине. Бешикташ и Галатасарай он приводил к золотым медалям местного чемпионата. С Галатасараем он выиграл Суперкубок Европы.

В донецкий "Шахтер" Луческу пришел в 2004-м и остался там на 12 лет. Пик пришелся на 2009 год, когда "Шахтер" выиграл Кубок УЕФА, первый крупный европейский трофей в истории клуба.

После ухода из "Шахтера" он продолжил тренировать на самом высоком уровне. В сезоне 2016/17 Луческу был главным тренером петербургского «Зенита», с которым занял третье место в РПЛ и дошел до 1/16 финала Лиги Европы."

В 2024 году он вернулся в сборную Румынии.

ИСТОЧНИК

В 1954 году, когда британское издательство «Аллен и Анвин» наконец выпустило первый том «Властелина колец», там скорее тревожились, чем праздновали. Книга была огромной, дорогой и совершенно не похожей на то, что читали в послевоенной Британии. Автор — тихий, седой профессор средневековой литературы из Оксфордского университета по имени Джон Рональд Руэл Толкин — сам признавался в письмах, что писал для себя и не ждал, что кто-то дочитает его труд до конца.

Прошло 70 лет. «Властелин колец» продан тиражом более 150 миллионов экземпляров, переведен на 57 языков, стал фундаментом современной фэнтези-индустрии и породил целую вселенную фильмов, игр и мемов. А сам Толкин, умерший в 1973 году, со временем превратился в почти мифическую фигуру — филолога, который как будто случайно создал один из самых подробных вымышленных миров в истории литературы.

Как это произошло? Как скромный лингвист, переживший окопы Первой мировой, создал Средиземье — континент с тысячелетней историей, десятками языков и моралью, которая до сих пор заставляет читателей спорить о природе зла, долге и красоте?

Африканский паук и мать-католичка

Британский писатель Джон Толкин родился вовсе не в Англии, а в Южной Африке, где его отец Артур работал банковским менеджером. Африка оставила в его памяти один образ — тарантул, укусивший маленького Рональда в саду. Исследователи потом будут искать в этом укусе истоки Шелоб и Унголианты, великих пауков Средиземья. Сам Толкин всегда отрицал наличие у него арахнофобии.

Когда Джону было три года, мать забрала его и младшего брата Хилари в Англию. Отец обещал приехать следом, но умер от ревматической лихорадки в Южной Африке в 1896 году, не успев воссоединиться с семьей. Первое время молодая вдова Мейбл Толкин жила со своими родителями, но через какое-то время приняла католичество. Для ее семьи, исповедовавшей баптизм, это стало тяжелым ударом. В той среде такой шаг воспринимался почти как предательство, и родители фактически отвернулись от нее.

Мейбл Толкин осталась одна с двумя детьми без средств к существованию. Она сняла небольшой коттедж в Сэрхоуле и сама занялась образованием сыновей — учила их латыни, французскому, ботанике, рисованию. Именно мать привила Рональду любовь к языкам и к мирам, скрытым за словами. Она читала ему мифы и легенды, показывая, как через язык можно создавать целые вселенные.

Эти годы Толкин потом вспоминал как почти райские. Старая мельница у реки, поля, деревенские дороги, фермеры и простая сельская жизнь — все это удивительно напоминает будущий Шир, тот самый уютный и мирный мир хоббитов, который он позже опишет в своих книгах.

Когда Мейбл умерла от диабета в возрасте 34 лет, жизнь мальчика резко изменилась. Ее духовный наставник, священник-оратарианец Фрэнсис Морган, стал опекуном обоих братьев. Но для Толкина мать осталась фигурой почти священной — человеком, который ради веры пожертвовал поддержкой семьи и благополучием. Это чувство он пронес через всю жизнь, и впоследствии сам стал глубоко и искренне религиозным католиком. Позже он писал о ней как об «истинной мученице», добавляя: «не каждому Господь дает столь легкий путь к Своим великим дарам… Она была матерью, которая замучила себя до смерти трудами и заботами, чтобы мы сохранили веру».

Язык — первая любовь Толкина

В школе Короля Эдуарда в Бирмингеме Толкин открыл то, что станет главным делом его жизни раньше, чем он это осознал, — языки.

Он учил латынь и греческий, потом самостоятельно взялся за древнеанглийский, затем за финский. Именно финский стал откровением. «Это было как открыть погреб, полный вина, о существовании которого ты не подозревал», — писал он позже. Финская «Калевала», эпос о богатырях и колдунах, о сотворении мира из яйца утки, поразила его даже не сюжетом, а самой музыкой языка — гласными, длиннотами, особым ритмом.

Он начал придумывать язык. Сначала ради забавы, потом всерьез. Этот язык он назвал квенья — «высокий эльфийский». Позже появится синдарин — «серый эльфийский», более разговорный, повседневный. За ними последуют кхуздул — язык гномов, черное наречие Мордора, роханский, вестрон. К концу жизни Толкин создаст более 20 языков и диалектов с собственной грамматикой, фонологией, историей и письменностью.

Для большинства писателей-фантастов мир первичен, язык предстает уже декорацией. Для Толкина все было наоборот. Мир Средиземья вырос из языков. Квенья существовал раньше эльфов. Эльфы были придуманы для того, чтобы было кому на нем говорить.

Берен и Лутиэн

В 1908 году 16-летний Джон влюбился в 19-летнюю Эдит Бретт, сироту, как и он сам. Опекун Морган, узнав об этом, пришел в ужас, ведь роман грозил отвлечь мальчика от учебы и экзаменов в Оксфорд. Он запретил Толкину видеться с Эдит до достижения двадцати одного года.

Тот подчинился. Три года — ни писем, ни встреч. После этого, в день, когда ему исполнился 21 год, он написал ей и предложил выйти за него замуж. Несмотря на то, что она уже была помолвлена с другим, помолвку расторгли. Ради брака с Толкином Эдит примет католичество, что приведет к разрыву с ее собственной семьей, не принявшей этот выбор.

Однажды, уже после свадьбы, они вместе гуляли в лесу неподалеку от Руза, в Йоркшире. Эдит вышла на небольшую поляну, заросшую болиголовом с белыми цветами, и начала танцевать. Толкин смотрел на нее и плакал. Эту сцену он перенесет в легенду почти без изменений — именно так, в лесу Нельдорет, танцевала Лутиэн, когда ее впервые увидел смертный Берен и потерял рассудок от любви. В истории Берена и Лутиэн нет ничего случайного. Берен — это Джон. Лутиэн — это Эдит. На надгробии Эдит, умершей в 1971 году, по его просьбе было выгравировано одно слово: «Лутиэн». На его собственном — «Берен».

Мертвые болота Первой мировой 

Они поженятся в 1916 году, незадолго до того, как Толкин отправится во Францию — на Сомму. Это было одно из самых кровавых сражений в истории человечества. За четыре месяца боев погибло более миллиона человек. Из 11 его близких друзей по литературному кружку, основанному еще в школе, к концу войны в живых остались двое.

Там Джон заразился «окопной лихорадкой» — болезнью, переносимой вшами, — и был эвакуирован в Англию. Но Сомма осталась в нем навсегда. Много лет спустя, в «Двух крепостях», Фродо, Сэм и Голлум будут пробираться через Мертвые болота — гиблые топи, в темной воде которых, под тонкой пленкой ряски, видны лица павших воинов: эльфов, людей, орков, лежащих там со времен давней битвы, прекрасных и страшных одновременно. Голлум предупреждает не смотреть на огни и не тянуться к этим лицам. Исследователи давно указывают на связь этого образа с тем, что Толкин видел в окопах — тела, которые не успевали убирать, лица в грязи и воде, смерть, ставшая частью пейзажа. Сам он никогда не подтверждал эту связь напрямую, но и не отрицал. «Лучшие вещи в моих книгах, — написал он однажды сыну, — пришли из мест, о которых я предпочел бы не помнить».

«В норе под землей жил-был хоббит»

После войны Толкин вернулся в Оксфорд — сначала как исследователь для «Нового оксфордского словаря английского языка», потом как преподаватель. В 1925 году, в 33 года, он стал заведующим кафедрой англосаксонского языка в Оксфорде. Это был один из самых уважаемых академических постов в Британии. Толкин занимал его 20 лет.

Его лекции были легендарны. Он читал «Беовульфа» в оригинале — на древнеанглийском, с таким чувством и такой интонацией, что студенты, по свидетельствам очевидцев, забывали, что слушают язык, которому тысяча лет.

В Оксфорде он нашел и свой творческий круг. «Инклинги» — неформальный литературный клуб, собиравшийся по четвергам в пабе «Орел и дитя». Главным собеседником был К.С. Льюис, автор «Хроник Нарнии». Именно Льюис в какой-то момент буквально не дал Толкину бросить «Властелина Колец» и уговорил друга продолжать, когда тот уже был готов оставить рукопись в ящике стола.

В конце 1920-х годов Толкин проверял студенческие экзаменационные работы. Одна из тетрадей оказалась почти пустой — студент оставил страницу незаполненной. Толкин, не долго думая, написал на ней: «В норе под землей жил-был хоббит». Он сам потом не мог объяснить, откуда взялось это слово и это существо.

«Хоббит» рос медленно, в промежутках между лекциями, академическими статьями и воспитанием четырех детей. Толкин рассказывал историю сыновьям — вслух, по вечерам, добавляя и переделывая на ходу. В 1936 году рукопись случайно попала в руки Сьюзан Дагналл из издательства «Аллен и Анвин», которая прочитала текст и потребовала немедленно его издать.

«Хоббит» вышел в сентябре 1937 года. Успех был немедленным и оглушительным. Издательство попросило продолжения.

Толкин предложил «Сильмариллион» — огромный, сложный, написанный архаичным языком свод мифов Средиземья, над которым работал уже 20 лет. Издательство мягко отклонило предложение и снова попросило «что-нибудь еще про хоббита». Так начался «Властелин Колец».

Религиозный акт творения вселенной

Толкин начал писать «Властелина Колец» в декабре 1937 года. Закончил в 1949-м. Книга вышла в 1954–1955 годах. 12 лет работы — и это при том, что «Хоббита» он написал относительно быстро.

Чтобы понять Толкина, нужно понять его отношение к акту художественного творчества — оно было глубоко теологическим.

В эссе «О волшебных сказках», написанном в 1947 году, он сформулировал идею, которая объясняет все остальное. Человек создан по образу и подобию Бога-Творца, а значит, и сам является творцом. Когда писатель создает вымышленный мир, он совершает акт, который Толкин назвал «субтворчеством» — он участвует в том же процессе, с помощью которого Бог создал реальный мир, только в меньшем масштабе. Для Толкина-католика написать убедительный вымышленный мир было религиозным актом. Неубедительный, халтурный мир — это грех против дара, данного Богом.

Отсюда его почти маниакальная последовательность. Если в Средиземье существуют звезды, они должны были появиться в определенный момент истории мира. И в «Сильмариллионе» есть точный ответ на вопрос, когда и почему. Если эльфы не стареют физически, то каков биологический механизм их смерти? Они умирают от горя или от насилия, но не от старости; их тело в конечном счете «расходуется» духом. Если существует Единый Бог-Создатель Илуватар, какова его связь с Валарами, ангелоподобными существами, управляющими миром? Все это — попытка создать теологически последовательную вселенную.

«Властелин Колец»: о чем на самом деле эта книга

Когда «Властелин Колец» вышел в 1954–1955 годах, критики немедленно начали его интерпретировать. Кольцо — это атомная бомба. Мордор — это Советский Союз. Саурон — это Гитлер. Толкин отвергал все эти прочтения с неподдельным раздражением. «Аллегория всегда противна мне, — писал он. — Я предпочитаю историю».

Но это не значит, что книга ни о чем. «Властелин Колец» — это книга о смерти. О принятии смертности. О том, как можно жить достойно, зная, что все преходяще.

Толкин называл это центральной темой напрямую. «Тема, которую я нахожу важнейшей, — это смерть и бессмертие», — писал он в одном из писем. Эльфы бессмертны — и это их трагедия, а не дар. Они привязаны к умирающему миру, вынуждены смотреть, как все прекрасное разрушается, не имея возможности уйти. Люди смертны — и в этом, по Толкину, их особый «дар», хотя в истории мира этот дар был искажен страхом и стал восприниматься как проклятие.

Фродо несет Кольцо — символ власти, которая растлевает именно потому, что она абсолютна и бесконечна. Отказаться от Кольца — значит согласиться на ограниченность, слабость, смертность. Все великие персонажи книги — Гэндальф, Галадриэль, Арагорн — в ключевые моменты выбирают именно это: отказ от бесконечной силы в пользу конечного добра.

А еще это глубоко христианская книга, но христианство в ней нигде не названо по имени. Нет ни церкви, ни молитвы, ни упоминания Бога. Толкин сознательно убрал все явные религиозные формы, написав, что «религия поглощена историей и символизмом». Христос присутствует в «Властелине Колец» в образах — Гэндальф, умирающий и воскресающий; Фродо, несущий бремя, которое разрушает его. Но это вовсе не аллегория, а типология. Те же паттерны жертвы и спасения, вписанные в другую историю.

Если «Властелин Колец» — это роман, то «Сильмариллион» — это Библия

«Сильмариллион» — это Генезис Средиземья, мифология, охватывающая время от Сотворения мира до конца Первой Эпохи. Толкин работал над ним всю жизнь. Первые тексты — «Музыка Айнур», «Падение Гондолина» — были написаны в 1916–1917 годах в военном госпитале. Последние варианты лежали в стопках рукописей на его столе, когда он умер в 1973 году.

Он так и не закончил «Сильмариллион». Частично потому что книга продолжала расти и меняться, и каждый новый текст порождал противоречия с предыдущим, которые нужно было разрешать. Частично потому что некоторые вопросы оказывались слишком большими. Под конец жизни он писал и переписывал эссе о природе эльфов, о том, что происходит с их душой после смерти, о соотношении судьбы и свободной воли в мире, управляемом Илуватаром. И это уже не беллетристика, а настоящая философия.

«Сильмариллион» издал его сын Кристофер в 1977 году, через четыре года после смерти отца. Он провел следующие 40 лет, издавая черновики, варианты и неопубликованные тексты в 12-томной «Истории Средиземья».

Без Толкина не было бы «Дюны» и «Игры престолов»

Влияние Толкина на фэнтези как жанр — это тема отдельного и бесконечного разговора. Без него не было бы «Дюны» в ее мифологической части, не было бы «Земноморья» Урсулы Ле Гуин, не было бы «Хроник Томаса Ковенанта», не было бы «Игры престолов» — хотя Мартин строил свой мир намеренно полемично, отталкиваясь от Толкина. Без него не было бы «Гарри Поттера» Джоан Роулинг в том виде, в каком мы его знаем, без него не было бы современных ролевых игр, да и чего уж там — без него не было бы самого понятия «фэнтезийный мир» в его нынешнем смысле.

Таня Морозова

Редактор — Сегодня в Израиле

ИСТОЧНИК

«Этот фильм поднял кинематограф на недосягаемую высоту», – сказал дважды Герой Советского Союза Алексей Леонов о работе Владимира Мотыля «Белое солнце пустыни». И это действительно так: картина стала талисманом сначала советских, а потом и российских космонавтов.

С 1973 года все экипажи смотрят ее перед стартом. Традиция живет по сей день, и ее переняли даже в США.

Когда 1 августа 2025 года к Международной космической станции с мыса Канаверал отправился российско-американо-японский экипаж, его участники накануне вылета вместе смотрели легендарный фильм о приключениях красноармейца Сухова.

Белое солнце пустыни - трейлер (1969/1970)

Я мзду не беру, мне за державу обидно... Павел Верещагин.

Помимо «Белого солнца пустыни», Владимир Мотыль снял еще две картины, которые уже несколько поколений зрителей знают наизусть: «Женя, Женечка и “катюша”» и «Звезда пленительного счастья».

Булат Окуджава "Капли датского короля". Песня из фильма "Женя, Женечка и катюша", композитор И.Шварц

Примечательно, что все они рождались в муках – но не столько в творческих, сколько в бюрократических. «Звезду» пытались зарубить еще на этапе идеи. «Женечку» не хотели выпускать на экраны, а потом едва не сняли с проката.

Ну, а исходный сценарий «Белого солнца» выглядел настолько плоско и беспомощно, что за него никто не хотел браться. Но все эти три всенародно любимых фильма все-таки сложились и дошли до зрителей благодаря упорству Владимира Мотыля – и его безграничной любви к кинематографу.

Я мзду не беру, мне за державу обидно... Павел Верещагин

Маленький Володя Мотыль заболел кино еще до того, как научился читать и писать. Случилось это в Пермском крае – в небольшом городке Оса, куда сослали его мать. Отца Володи, слесаря минского завода «Коммунар» Якова Давыдовича Мотыля, обвинили в шпионской деятельности и отправили на Соловки, где он вскоре и погиб. Его жену Берту Левину спасло заступничество Антона Макаренко, с которым она работала. Поэтому срок заменили ссылкой и перевели на Урал. В родную Белоруссию ни сам Владимир Мотыль, ни его мать больше не вернулись. Это их спасло от гибели в гетто в годы нацистской оккупации: именно такая судьба постигла бабушку и дедушку режиссера.

Самым ярким событием в непростом ссыльном детстве Владимира Мотыля был приезд кинопередвижки. В Осу привозили самые популярные советские фильмы 1930-х: «Веселых ребят», «Чапаева», «Детство Горького», а также немые картины с Чарли Чаплином. «Эти фильмы настолько зачаровывали, настолько западали в душу, что уже в школьные годы я не думал ни о какой другой профессии – только о работе в кино», – делился в 2006 году в телепрограмме «Рожденные в СССР» Владимир Мотыль.

Неудивительно, что по окончании школы Мотыль решил поступать во ВГИК. В 17 лет он приехал в Москву и успешно прошел первые туры экзаменов в мастерскую Игоря Савченко – учителя Марлена Хуциева, Александра Алова, Владимира Наумова. Казалось, еще полшага – и вот она, мечта. Перед последним экзаменом в Москву с Урала приехала девушка, в которую Мотыль был по уши влюблен. Все время он посвящал ей и не уследил, что время и место последнего, решающего тура перенесли. И когда Мотыль пришел на экзамен, оказалось, что он уже состоялся.

За неимением лучшего Мотыль вернулся на Урал и поступил в Свердловское театральное училище. Он решил выучиться на театрального режиссера, а потом как-нибудь перейти в кино. Но это «как-нибудь» затянулось на десять лет. Мотыля с его дипломом брали только в театр и только за пределами Москвы и Ленинграда. Сначала его распределили в Нижний Тагил, потом он поработал в Свердловском драмтеатре. Далее последовал шаг вверх по карьерной лестнице – пост главного режиссера Свердловского ТЮЗа. Это выглядело огромным успехом, ведь Мотылю было всего 27 лет. В то же время и он сам, и окружающие понимали, что режиссер уперся в невидимый потолок и вряд ли поднимется выше.

Тогда Мотыль решил пойти ва-банк. Он бросил все – и попробовал начать все сначала. Он снова поехал в Москву с мыслью поступить в мастерскую Михаила Ромма. Но теперь Мотыль был уже не 17-летним выпускником школы, а сложившимся 30-летним режиссером с большим опытом. Таких педагоги брали неохотно: слишком много установок в голове у студента и слишком тяжело их менять. Тем не менее Ромм согласился встретиться с Мотылем, а когда его выслушал, посоветовал не тратить время на учебу. «Ромм дал мне путевку в жизнь, – вспоминал Мотыль. – Он сказал, что я уже и так все умею и что нужно просто браться за любую возможность, за первый сценарий, который подвернется, пусть даже самый плохой, и начинать работать».

Мотыль решил последовать совету Ромма, но пока вернулся в Свердловск и в том же 1957-м поступил на заочное отделение истфака Свердловского госуниверситета. Чтобы пробиваться дальше, ему требовалось хотя бы просто высшее образование, раз уж не было высшего режиссерского. А попутно он ждал ту самую возможность. Но подвернулась она только через несколько лет. Ею стал сценарий фильма «Ленин на Памире». Написал его Мирсаид Миршакар – признанный таджикский поэт и одновременно Председатель Верховного Совета Таджикистана.

Сценарий, по воспоминаниям Мотыля, был ужасен: море пафоса, картонные персонажи, беспомощный сюжет. От работы над этой картиной отказались все, кто мог: неудача в силу высокого поста сценариста означала бы конец карьеры, а сделать фильм удачным на таком материале не представлялось возможным.

Но Мотыль решил рискнуть и пошел на хитрость: «Я рассыпался в комплиментах Миршакару, сказал, что он прекрасный поэт, и попросил разрешения сделать свой вариант сценария – немного доработать тут, добавить там. Он дал добро, после чего я пригласил детскую писательницу Инну Филимонову и попросил ее полностью переписать диалоги детей. Сюжет я придумал сам, причем он был полной противоположностью исходной версии Миршакара».

Картину приняли очень тепло и даже номинировали на Ленинскую премию. Правда, награду Мотыль в итоге не получил, зато ему присудили высшую государственную премию Таджикистана. На молодого режиссера обратили внимание. Нужно было срочно брать новый проект, пока не сошла волна предыдущего успеха. Как раз тогда Мотыль прочитал повесть Булата Окуджавы «Будь здоров, школяр». Так у него появилась идея снять фильм о войне – но не типичное масштабное полотно, а историю вчерашнего школьника, который оказался на фронте. Мотыль сам написал сценарий, показал его Окуджаве и предложил соавторство.

От этого сотрудничества Мотыля отговаривали все подряд, включая самого Окуджаву. Тот уже считался персоной нон-грата, и фильм с его именем было бы сложно выпустить не то что на экраны, но даже в производство. Так оно в итоге и вышло. Сначала режиссеру отказали на «Мосфильме». Картину взял «Ленфильм», но по распоряжению сверху съемки были приостановлены. Но Мотыль во время работы над «Детьми Памира» уже научился некоторым приемам общения с советскими чиновниками. Он пригрозил написать жалобу в ЦК КПСС, и производство снова запустили.

Сложности на этом не закончились. Когда картина была готова, ее выпустили в прокат с очень большим скрипом. Работу показывали исключительно на заштатных экранах: в третьеразрядных провинциальных кинотеатрах и сельских клубах. Дальше – больше: фильм признали вредным и решили вообще снять с проката. «Мне заявили, что с кино я могу попрощаться, потому что я оскорбил великую войну и великую трагедию какими-то там шуточками и смешочками», – рассказывал режиссер.

Мотыль снова рискнул: он написал письмо лично Алексею Косыгину. В то время он возглавлял Совет Министров СССР и пытался проводить экономические реформы, внедряя хозрасчет. На это и был расчет Мотыля. Он писал, что картина приносит прибыль, за билетами стоят очереди – это действительно было так, а ее показывают на задворках, упуская выгоду для советской экономики.

Расчет оказался верным. Правда, Косыгину картина не понравилась и показалась чепухой. Однако он рассудил, что фильм пользуется успехом и приносит деньги, а значит, пусть себе идет.

В отличие от председателя Совмина, картину высоко оценил Павел Чухрай. Посмотрев фильм, он пригласил Мотыля в свою экспериментальную творческую киностудию. Ее существование стало возможным в том числе благодаря упомянутому Косыгину.

Студия работала на принципах самоокупаемости и хозрасчета, что давало определенную степень свободы. Почти все ее фильмы стали хитами, в их числе «Иван Васильевич меняет профессию», «Афоня», «Табор уходит в небо» и многие другие.

Чухрай предложил Мотылю снять фильм под рабочим названием «Басмачи». Сценарий писался для Андрея Кончаловского, но тот прочитал его и забраковал. Точно так же поступили еще несколько режиссеров, включая Андрея Тарковского. Мотыль был с ними солидарен и тоже хотел сказать нет: «Там была очень скучная и прямолинейная история про солдата и гарем. Вот басмач бросил свой гарем, вот красноармеец его через пустыню вел и довел. Конец. Абсолютно плоский сюжет».

Тем не менее Мотыль вспомнил совет Ромма браться за любые предложения и все-таки согласился, но с условием, что ему позволят переработать сценарий. Чухрай не возражал, авторы сценария тоже. Режиссер сохранил основную канву, но добавил новые грани. Он ввел роль таможенника Верещагина и легендарную трагическую сцену с его участием.

Полная сцена драки на баркасе . Из фильма "Белое солнце пустыни" 1969 г.

Он придумал Катерину Матвеевну и письма к ней. Изменилось и название: перебрали несколько вариантов, пока не остановились на «Белом солнце пустыни». Мотыль поменял даже образ самого Сухова. «Мне нужно, чтобы это был не просто солдат, который делает добрые дела. Мне нужно, чтобы он шел навстречу своей любви. И вот он к ней идет, но поскольку в его помощи нуждаются очень многие, то, скорее всего, так никогда и не дойдет».

Путь самого фильма к зрителю был ничуть не проще пути Сухова к своей любви. Во время съемок обнаружился перерасход средств, при том что картина была готова только на две трети. Мотыля обвинили в растрате и чуть было не заменили другим режиссером. Студия уже собиралась закрыть проект, но воспрепятствовало Министерство финансов. Было уже потрачено 300 000 рублей. Чиновники решили, что разумнее выписать дополнительные деньги и закончить фильм, чем списывать такую огромную сумму.

Когда картина была готова, ее забраковал директор «Мосфильма», назвав сырой и некачественной. Все шло к тому, что фильм положат на полку. Спас его лично Брежнев. По традиции тех лет высшее партийное руководство отсматривало все кинематографические новинки – наши и зарубежные – на закрытых показах у себя на даче. К 7 ноября 1969 года Брежневу должны были прислать новые американские вестерны, которые генсек обожал. Однако фильмы не успели вовремя доставить из Америки. И тогда в Госкино вспомнили про «Белое солнце пустыни» и представили его Брежневу как «наш ответ Западу».

-Так в чём же дело, пошли? -Пошли? -Пойдём…Из фильма "Белое солнце пустыни" 1969 г

Генсек пришел в восторг. Сразу после просмотра он лично позвонил Алексею Романову, председателю Госкино, и поблагодарил за отличную работу. Брежнев поинтересовался, почему такой прекрасный фильм до сих пор не в прокате, ведь его должны увидеть советские люди по всей стране. В него внесли пару-тройку цензурных правок – например, смягчили беспробудное пьянство Верещагина и убрали сцену с оголенными ногами Катерины Матвеевны. Но все это были сущие мелочи, и Мотыль не стал возражать.

Из фильма "Белое солнце пустыни" 1969 г

Поскольку приемная комиссия изначально фильм зарубила, ему присвоили вторую, а не первую прокатную категорию. От категории зависел тираж фильма, а также количество и качество экранов, на которых он шел. Но несмотря на вторую категорию, в 1970 году «Белое солнце пустыни» заняло второе место по прокатным показателям: его посмотрели 50 миллионов зрителей.

Этот успех наконец-то позволил Мотылю взяться за съемки картины, идею которой он придумал сам и вынашивал уже давно. Это была история о декабристах, а точнее – декабриста Ивана Анненкова и француженки Полины Гёбль. На идею Мотыля натолкнула история его родителей. «Когда отца отправляли на Соловки, он бежал на вокзал, чтобы последний раз проститься с мамой, – вспоминал режиссер. – А мама в это время рыдала в поезде, отправляясь на Урал. Этот рассказ матери и навеял ту самую сцену, где Полина Гёбль бежит по грязи за повозкой, в которой Анненкова увозят на каторгу». Сценарий написал сам Мотыль, развив эту идею и добавив к ней еще несколько сюжетных линий.

И вновь Мотылю пришлось преодолевать многочисленные препоны. Разрешение на съемки удалось получить благодаря связям журналиста Олега Осетинского, который стал соавтором сценария. После этого режиссеру вдвое урезали бюджет в надежде, что он сам после этого откажется от затеи. Мотыль не отказался и снимал как мог – позднее ему все-таки выделили дополнительные средства из фондов «Ленфильма». Страдания окупились сторицей: только в первый год фильм посмотрели 40 миллионов зрителей, а никому не известный молодой актер Игорь Костолевский после премьеры в одночасье стал звездой.

Последующие работы Мотыля, хоть и не уступали по творческой силе трем его главным хитам, такого прокатного успеха уже не имели. Особенно тяжело ему стало работать в период перестройки и в постсоветскую эпоху. Он ловко научился обходить советские бюрократические препоны, но в новой реальности, где ценность фильма выражалась в первую очередь в деньгах, освоиться не сумел. Свою последнюю картину, «Багровый цвет снегопада», он так и не увидел. Мотыль закончил фильм в 2009 году, но еще три года работа пролежала на полке, прежде чем ее показали по телевидению.

Режиссер не дожил до этого дня – он скончался 21 февраля 2010 года в возрасте 82 лет.

Фильмография

• 1963 — «Дети Памира»

• 1967 — «Женя, Женечка и “катюша”»

• 1969 — «Белое солнце пустыни»

• 1975 — «Звезда пленительного счастья»

• 1980 — «Лес»

• 1984 — «Невероятное пари, или Истинное происшествие, благополучно завершившееся сто лет назад»

• 1987 — «Жил-был Шишлов»

• 1991 — «Расстанемся, пока хорошие»

• 1996 — «Несут меня кони...»

• 2010 — «Багровый цвет снегопада»

Автор: Елена Горовиц

ИСТОЧНИК

Редкий выпуск программы «Голубой огонек» – начиная с первых ее эфиров – обходился без песен Марка Фрадкина. Передача впервые вышла на экраны в 1962 году, и уже в 1963-м в ней зазвучал всесоюзный хит «Течет река Волга». Сначала его спел Марк Бернес , потом – Людмила Зыкина. Благодаря этой песне, ставшей визитной карточкой певицы, Зыкину в зарубежных СМИ называли не иначе как мисс Волга. Позже в «Огоньке» зазвучали другие песни Фрадкина: «А годы летят», «Комсомольцы-добровольцы», «Случайный вальс» – и наконец, самый зимний его хит «Увезу тебя я в тундру».

Владимир Трошин - А годы летят

"Случайный Вальс" Дмитрий Хворостовский (4.2003)

В послужном списке Марка Фрадкина сотни песен. Далеко не все они сохранились – как признавался композитор, многие не помнил даже он сам. Но при этом несколько десятков были и остаются всенародно любимыми. Пианист и композитор Оскар Фельцман, с которым дружил Фрадкин, однажды рассказывал, как они играли в игру – каждый называл по очереди одну свою песню.

К участию в игре допускались только стопроцентные хиты. Ход не засчитывался, если соперник считал, что названная песня не так уж и популярна. В общем, на втором десятке Фельцман признал свое поражение. После очередного хода Фрадкина он не смог назвать ничего, а у его соперника еще оставалось несколько козырей в рукаве.

Иосиф Кобзон - Комсомольцы добровольцы

Тем удивительнее, что в музыку Фрадкин пришел случайно. Хотя он и родился в семье известного витебского врача, получить музыкальное образование, как полагалось в те времена примерному еврейскому мальчику, Марк не успел.

Он появился на свет в 1914-м, когда началась Первая мировая, а спустя четыре года к Витебску подступила Гражданская война. Семья попыталась бежать в Курск, но и там шли бои. В 1920 году отца Марка расстреляли отступающие белогвардейцы. Матери с маленьким сыном чудом удалось спастись и вернуться в родной Витебск – там прошли детство и юность будущего композитора.

Евгения Мироновна, мама Марка, мечтала, чтобы сын получил хорошее образование. Она очень радовалась, когда Марк пошел в школу, но вскоре ее ждало крушение радужных надежд. Учеба мальчика не интересовала – зато он с удовольствием участвовал в уличных драках.

За ним прочно закрепилась репутация прогульщика, двоечника и хулигана. Его исключили из одной школы, потом из другой. Уже взрослым Марк Фрадкин шутил, что успел поучиться во всех школах Витебска.

И неизвестно, куда бы привела его эта дорожка, если бы он не подружился с председателем учебного совета очередной школы. Новый друг сумел убедить семиклассника Фрадкина, что необходимо взяться за ум. Всего за полгода Марк подтянул оценки и на выпускном получил безупречный аттестат.

Тогда же Фрадкин заинтересовался кино – но не съемками и не актерской игрой, а кинотехникой. Он мечтал сделать ее своей профессией и поступил в Витебский политехникум. Однако после получения диплома его распределили на швейное производство, где он и проработал пару лет.

Молодой инженер по технике безопасности был на хорошем счету, но чувствовал, что его место не здесь. А где – подсказала художественная самодеятельность. Еще в техникуме Марк был звездой студенческого театра. Поэтому, когда обязательная отработка по распределению закончилась, он поступил актером в один из минских драматических театров.

В театре Марк Фрадкин быстро понял, что ему не хватает образования. Не желая ограничиваться ролями «кушать подано», он поехал в Ленинград и поступил в театральный институт (ныне – Российский государственный институт сценических искусств).

Сценический опыт сыграл свою роль: Марка взяли сразу на второй курс. В институте Фрадкин начал писать музыку, и ему посоветовали поучиться еще и в консерватории.

Совет Марк не забыл. Получив диплом, он поступил на работу в Минский ТЮЗ, а попутно проходил класс композиции в Белорусской консерватории. Но обучение музыке длилось всего год. В 1939-м Марка призвали на срочную службу в армии, и еще до ее окончания началась Великая Отечественная война.

У Фрадкина была бронь по состоянию здоровья – даже как срочник он служил в качестве руководителя военного ансамбля при стрелковом полку. Там он познакомился с военным корреспондентом Евгением Долматовским. Так родился легендарный дуэт, написавший более полусотни известнейших советских песен.

Во время войны они оказались в одной фронтовой бригаде, выступавшей перед бойцами с концертами. Однажды Долматовский прочитал Фрадкину свое стихотворение «Танцы до утра». Композитор, выслушав стихи, тут же наиграл на аккордеоне сымпровизированный вальс. Но это была просто ассоциация, текст на ритм вальса не ложился. Однако Долматовский ухватился за мелодию и за идею и решил переписать стихотворение.

Дело было в конце 1942 года под Сталинградом, от дуэта ждали других песен – вдохновляющих на бой. Поэтому вальс удалось дописать уже после Сталинградской битвы. В начале 1943 года в поезде, следовавшем из Сталинграда в Елец, Долматовский и Фрадкин доработали песню, которая получила название «Офицерский вальс» и понравилась всем попутчикам.

Ее исполняли на многочисленных остановках перед бойцами, и очень скоро песня перегнала авторов. Когда поезд прибывал на очередную станцию, оказывалось, что песню там уже знают: ее пели солдаты из частей, обогнавших медлительный эшелон.

Первым известным исполнителем песни стал Леонид Утесов. В 1944 году вышла пластинка с записью его голоса – единственная, где композиция называется «Офицерский вальс». В том же году ее официально переименовали.

По легенде, указание поступило лично от Сталина: генсек заявил, что офицер должен не танцевать, а воевать. Сталину также не понравилась строка «И лежит у меня на погоне незнакомая ваша рука». Якобы из-за претензий к росту лирического героя: что это за советский офицер-коротышка, если девушка дотягивается до его погонов. Поэтому вместо «на погоне» стало «на ладони», а из «офицерского» вальс стал «случайным». Под этим названием его в разные годы исполняли Иосиф Кобзон, Валентина Толкунова, Людмила Гурченко и другие.

Другая совместная военная работа Фрадкина и Долматовского, «Дорога на Берлин», стала одним из неофициальных гимнов Победы. Ее текст Долматовский написал еще в 1943-м в только что освобожденном Гомеле. Фрадкин в тот момент был в Москве и получил стихи по почте. В начале 1944-го он написал к ним музыку, а исполнил песню все тот же Утесов. Правда, текст очень быстро начал устаревать: советская армия освобождала все новые области. Досочинили его уже исполнители, включив еще ряд важных городов, включая Берлин. Как говорил Долматовский, «обновление текста песни происходило в соответствии со сводками Совинформбюро».

После войны Фрадкин много писал и для эстрады, и для кино. Так, легендарная «Течет река Волга» была создана для фильма 1962 года «Течет Волга». Эту картину сегодня помнят разве что киноведы, а песня жива и любима до сих пор.

Авторы фильма хотели, чтобы песню исполнил Марк Бернес, но певцу она не понравилась, и он отказался. В конце концов ее спел Владимир Трошин. Правда, позднее Бернес изменил отношение к песне и не раз пел ее на «Голубых огоньках», а также записал на пластинку. В те же годы с ней выступала Людмила Зыкина – именно ее исполнение стало восприниматься как эталонное.

Течёт река Волга. Поёт Людмила Зыкина

История с Бернесом, отказавшимся от песни Фрадкина – исключительный случай. Обычно исполнители, наоборот, за них чуть ли не дрались. Так, за песню «Увезу тебя я в тундру» шла нешуточная конкуренция, продолжавшаяся несколько лет.

Изначально Фрадкин написал ее на слова Михаила Пляцковского в 1971 году для только что созданного ансамбля под руководством Юрия Маликова. В то время молодежные ВИА были не в фаворе, так как считались подражанием Западу. Маликову песню петь разрешили, но при условии, что ее параллельно исполнит знаменитый эстрадный дуэт Льва Полосина и Бориса Кузнецова.

Маликов согласился, тем более что выбирать не приходилось, и вскоре спел «Тундру» по телевидению. Успех был ошеломляющим – а слово «самоцветы», прозвучавшее в одном из куплетов, стало названием коллектива.

Маликов уже готовился выступить с новым хитом на «Песне года», но вмешалась Екатерина Фурцева. Наверху посчитали, что песню с северным колоритом должен петь представитель малых народов Севера. А их на советской эстраде олицетворял Кола Бельды. «Тундру» в приказном порядке отдали ему, и в 1972 году он выиграл с ней «Песню года».

Маликов не сдавался и обратился за помощью к Иосифу Кобзону. Исполнять песню «Самоцветам» разрешили – но и у Кола Бельды ее забирать не стали. Началась борьба «кто кого перепоет».

В 1974 году «Самоцветы» выиграли с «Тундрой» «Песню года». Кола Бельды в ответ завоевал победу в Сопоте. И так бы продолжалось еще долго, если бы Маликов не потерял интерес. У «Самоцветов» появилось много других хитов, а «» до сих пор ассоциируется в первую очередь с исполнением Кола Бельды.

Увезу тебя я в тундру. Кола Бельды

P.S. А мне нравится более современное исполнение группы НА-НА

НА-НА "Увезу тебя я в тундру" (c&R)

Марк Фрадкин продолжал писать до самой смерти. Правда, в последние годы уже не в таком напряженном темпе – сказались три перенесенных инфаркта и серьезные проблемы со здоровьем. В 1986 году после Чернобыльской аварии он создал песню, посвященную пожарным-ликвидаторам. На тот момент ему было 72 года.

Эта работа стала одной из его последних композиций: в 1990 году Фрадкина не стало. А его песни звучат до сих пор – в том числе на новогодних «Огоньках», как в старые добрые времена.

Автор:

ИСТОЧНИК