Педиатрический университет

Профессор кафедры урологии СПбГПМУ хирург Дмитрий Лебедев рассказал нам о своем отношении к популярным сейчас прогнозам в СМИ о тотальной роботизации медицины, включая хирургические операции, про свою первую операцию, и про современных студентов, которым не всегда по силам выполнять домашнее задание.

- Сейчас хирургические роботы довольно популярный инструмент в медицине, но особенность их заключается в том, что ими управляет человек, хирург. Самостоятельно оперирующих роботов пока нет, но их разработкой активно занимаются. И, вполне возможно, что однажды роботы-хирурги встанут в строй и начнут выполнять операции массово. Но я бы не очень радовался такому прогрессу. Потому что это будет означать, что люди-хирурги станут не нужны в таком количестве, начнут оперировать гораздо реже, и быстро потеряют квалификацию и манипулятивные навыки. А ведь учить людей хирургии – это очень длительный и сложный процесс. Прежде чем я выполнил свою первую операцию, я год ассистировал на дежурствах, ходил за своим учителем, как хвост, на каждую операцию. А до этого учился принимать пациентов в приемном отделении, ставить диагноз, правильно указывать необходимую информацию в истории болезни. После этого мне стали доверять подготовку пациента к операции. Но все это было долго и непросто, а когда ты, наконец, получаешь разрешение на операцию, это воспринимается как чудо.

- Вы волновались в ходе первой операции?

- Конечно. Когда я зашивал свою первую кожную рану, руки очень сильно дрожали. Это было не от неуверенности, это от адреналина. Его выбрасывается в кровь огромное количество, и когда ты напрягаешь мышцы, начинается сильный тремор конечностей. Это не потому, что ты не умеешь или боишься, это просто запускается биохимический процесс в ответ на выброс адреналина. Ты волнуешься, потому что это большая ответственность, ты хочешь сделать все красиво, аккуратно. И так проходит несколько недель, операция за операцией, когда ты вдруг замечаешь, что никакого тремора уже нет, ты просто выполняешь то, чему тебя так долго учили, и уже не ощущаешь себя в стрессовом контуре во время хирургического вмешательства.

- Получается, что хирургические роботы людей-хирургов быстро победят, ведь у них нет адреналина.

- Когда это случится, возможен конец человеческой цивилизации. Когда начнут отдавать подавляющее число операций, особенно крайне высокой сложности, роботам, человек-хирург перестанет ежедневно подходить к операционному столу, ему будут говорить – зачем, вот же робот, он сделает быстрее и лучше. В нашей стране сейчас каждый день проводятся тысячи хирургических операций, во всем мире – сотни тысяч. Но любая серьезная техногенная авария (или организованный недоброжелателями сбой) приведет к тотальной остановке роботизированных операций, а подготовленных в достаточной степени людей-хирургов уже не будет, квалификация теряется быстро. Для того, чтобы научиться делать одну только конкретную операцию хорошо, с минимальным процентом осложнений и за минимально возможное время, их за короткий период нужно выполнить не менее 60, это так называемая «кривая обучения». А операции разные, и поэтому работать нужно много. И в итоге при сбое сотни тысяч пациентов, нуждающихся в срочных операциях, будут погибать каждый день, а плановые будут ждать своего лечения дольше положенного, и так же получат ухудшение здоровья или умрут.

- Есть какая-то норма для хирурга, меньше которой он не должен делать операций?

- Считается, что практикующий хирург должен выполнять не менее 64 операций в год, иначе его квалификация падает, максимальное же число зависит только от потока пациентов и работоспособности, физических возможностей врача. Операций самых разных, любых – от аппендицита до грыжи и даже пересадки сердца. Среди этих операций могут быть и неудачные, с осложнениями – так бывает и это нормально. Ты делаешь ревизии по поводу осложнений и таким образом получаешь новые навыки, которые помогут тебе в лечении следующих больных.

- Вы ведь еще преподаете. Как вам студенты Педиатрического университета, толковые?

- Они разные, в основном – хорошие, искренне желающие стать врачами люди. Но преподавание – тоже непростой труд. В полдевятого утра зашла первая группа, в полдвенадцатого – вторая. Сами студенты (не все, конечно) сейчас неохотно читают литературу, они в основном аудиовизуалы, им нужно смотреть и слушать. И вот ты непрерывно говоришь, вкладываешь им в головы учебный материал, сопровождаемый видео, слайдами, тогда они хорошо запоминают. А даешь на дом задание изучить тему следующего занятия, утром спрашиваешь – знания слабые. Просто теряешь половину времени занятий в опросах, чтобы убедиться, что толком почти никто ничего не прочитал. И тогда ты начинаешь заново, так как уровень знаний студента на выходе это наша зона ответственности. Это все непросто, конечно, это серьезно тебя изматывает. Но иначе хороших врачей не подготовишь, а наш университет должен держать уровень и давать отличные знания.

- В стране дефицит врачей. Стране нужны новые медицинские вузы?

- Это крайне непросто, взять и создать новый медицинский вуз. Новому вузу нужны будут свои клинические базы, факультеты, на которых кто-то новый будет преподавать, да те же наглядные пособия. Сейчас, вот, к примеру, нет трупов в анатомичках. Когда училось мое поколение, на кафедре анатомии было несколько учебных комнат, и в каждой лежали трупы для препарирования студентами в ходе занятий. Конечно, это очень помогало в формировании определенных навыков и понимания анатомии человека не по атласу, а как она есть. Так делали и наши предшественники, великие врачи прошлых лет. Вообще, на моей памяти новый медицинский вуз был создан у нас в стране лишь однажды на базе Национального медицинского исследовательского Центра имени В.А. Алмазова. Но это была огромная работа по его созданию, которая выполнялась несколько десятилетий уникальными профессионалами, включая, кстати, нашего ректора, профессора Дмитрия Олеговича Иванова. Так что надо исходить из реалий и готовить медицинские кадры в рамках уже существующих вузов, максимально оснащая учебные базы современными устройствами визуализации материала на практических занятиях.

Профессор кафедры хирургических болезней детского возраста им. Г.А. Баирова СПбГПМУ Диана Красавина – один из самых желанных докладчиков на международных научных конференциях, включая даже Европу, где россиянам далеко не всегда рады. В чем интерес организаторов, а в чем – наших ученых, как нас воспринимают на Западе, а как – на Востоке, что мы можем предложить стране и миру нового в лечении тяжелых детских патологий – обо всем этом мы успели поговорить с Дианой Александровной в перерыве между ее лекциями для ординаторов-неврологов второго курса СПбГПМУ.

- Вы недавно летали в Рим на научную конференцию. В качестве кого вы там выступали?

- Это был Всемирный конгресс неврологов, психиатров и смежных специалистов, а я там была председателем одной из секций по неврологии. Организаторов заинтересовали наши исследования в области терапии сиалореи у детей. Сиалорея – это патологическое неконтролируемое слюнотечение, вызванное избыточной продукцией слюны или нарушением глотания. Часто сопровождает неврологические болезни, такие как ДЦП, например. А вторая тема, которая также интересовала организаторов – терапия детей с тяжелой формой болезни Вильсона-Коновалова, в ходе которой развивается тяжелая мышечная ригидность по пирамидному и экстрапирамидному типу, даже язык в буквальном смысле слова скручивается.

- А откуда у вас такие пациенты появились?

- Ребенка с тяжелой формой болезни Вильсона-Коновалова в наш университет доставили санитарной авиацией из Кирова на отделение неврологии. В регионе были проблемы с диагностикой, наши специалисты-неврологи диагноз установили и оперативно приступили к лечению, потому что пациент был крайне тяжелый. У него буквально трещали кости от мышечной спастики (тяжелые дистонические атаки), ребенок очень страдал от болевого синдрома. И врачи отделения обратились ко мне.

- Как же вы лечили этих детей?

- Применяли ботулотоксин типа А, БТА, в качестве локального миорелаксанта. Я с 1998 года активно занимаюсь применением препаратов ботулотоксина у детей с неврологической и ортопедической патологией. Мы были первыми в России, кто применил препарат ботулотоксина в детской практике.

- Но разве ботулинотерапия не используется сейчас массово в мире?

- Конечно, но смотря для чего. Если вы используете ботулотоксин off-label, то есть как лекарственное средство по показаниям и иным параметрам, не упомянутым в инструкции по применению, то ваша клиническая статистика уникальна и востребована. Конечно, сам ботулотоксин известен с момента его выделения в 1895 году, но применять его начали только с 1972 года, причем в узкой области – для терапии спастичности мышц при косоглазии. Потом нашли еще применение, потом еще, потом стали широко применять в неврологии, урологии, ортопедии и конечно в косметологии. Сейчас ботулинический токсин называют «молекулой века» за результативность в терапии. Но каждое применение в конкретной области требует серьезных клинических исследований. Мы были одними из первых в России, кто применил многоуровневые инъекции ботулотоксина, БТА. Таких инжекторов, как мы, на всю страну было человек пять. Сейчас сертифицированных специалистов в России более тысячи, но мы-то были первыми, у нас опыт, клиническая статистика. Поэтому и приглашают на научные конгрессы и с интересом перенимают опыт.

- Для вас конгрессы тоже важны?

- В Италии, будучи председателем секции, я изучала и представляла доклады ученых на самые разные неврологические темы из Израиля, Испании, ЮАР. Конечно, я их все изучила как следует, ведь это буквально передний край медицинской науки. Например, коллеги из ЮАР там представили интереснейший доклад по лечению рассеянного склероза, болезни Паркинсона с проявлениями сиалореи. Ученые из ЮАР предложили лечение при помощи БТА, воздействующих на нейромедиаторы, которые, в свою очередь, воздействуют на слюнную железу. Раньше считали, что слюнная железа - это как бы некий мешочек, в котором продуцируется слюна. На самом деле там есть специальные клетки и ацетилхолиновые связи, которые там болтаются, как в море водоросли. Там они вырабатывают специальный нейромедиатор, который усиливает выработку слюны, особенно при ЧМТ, инфарктах мозга, ишемических повреждениях мозга. И вот, когда мы блокируем эту выработку, улучшается глотание, уменьшаются всякие осложнения, в том числе самые грозные - аспирационная пневмония. Это дает шанс нашим больным, особенно, если применение БТА будет уже в реанимации. Ну и плюс лечение ботулотоксином от спастичности.

- Это все в итоге как-то потом отражается в практических результатах?

- Конечно. Когда первые доктора провели такие линейные исследования, они представили их на конгрессе. А там всегда сидят представители крупнейших фармацевтических фирм. И они не просто сидят, а слушают, смотрят, записывают – где, что и как делается. И это дает толчок для начала проведения многоцентровых исследований. Ах, значит, в России купируют спастичность, сиалорею и боль при помощи ботулотоксина? Значит, приглашаем этих специалистов для проведения исследований. Так Педиатрический университет не раз входил во всемирные международные протоколы исследований. И в почетном списке ведущих научных учреждений, их всего восемь в стране, проводящих исследования по БТА, мы занимаем значимое место. Нас приглашают в страну инициаторов исследования, и мы едем на специальный митинг, нас там обучают, как проводить протокол, какой протокол наиболее результативен и будет использован, как исследовать, сколько слюны было, сколько стало, и так далее. Потом они формализуют протоколы уже для последующей статистики и публикации окончательных результатов. Потом исследования становятся базой для регистрации новых показаний у препаратов ботулинического токсина.

- И мы здесь будем первыми?

- И были и будем в числе первых, да.

- А где еще применяется ботулотоксин?

- В очень большом спектре заболеваний, в широчайшем диапазоне патологий. Например, помните пожар в «Хромой лошади»? Тогда тяжелых пациентов доставляли в Москву и Санкт-Петербург, лечили от тяжелой интоксикации и поражения головного мозга. Но, поскольку пациенты очень долго пребывали в коме, у них развивались тяжелые вторичные деформации верхних и нижних конечностей. Спастичность, стойкое непроизвольное повышение мышечного тонуса и болезненные спазмы способствовали этому. И вот наш, питерский доктор, предложил использовать ботулотоксин в больших дозах для уменьшения контрактур конечностей. И действительно, после выхода из комы после такой терапии, врачи уже не наблюдали у этих пациентов таких тяжелых дефектов. В институте имени Поленова я так вела пять больных. И получили результат.

- После Рима вас еще куда-то приглашали?

- Конечно. На следующем международном конгрессе, в Мадриде, по нейротоксинам у России была самая представительная группа врачей ботулинотерапевтов, 25 человек, из них десять профессоров. И доклады, как письменные, так и устные были очень интересные. Например, после использования ботулотоксина мы придумали проводить терапию специальным препаратом, который улучшает скольжение мышечных волокон, а не только купировать спастичность; даже патент получили. Еще создали первый атлас по УЗИ навигации и мышечному тестированию, чтобы не наугад делать инъекции, а под строгим ультразвуковым контролем. У нас много есть прекрасных, востребованных исследований, поэтому сейчас нас приглашают даже в США. Уже был предварительный онлайн брифинг.

- Никаких проблем с визами или полетами? Несмотря на все геополитические проблемы?

- Я вас, наверное, удивлю, но скажу – сейчас приглашений на международные конгрессы у нас стало больше, чем было несколько лет назад. Они серьезно мониторят наши научные журналы. Российская медицинская наука востребована в мире и никакие геополитические проблемы этому не могут помешать.

Наша справка

Красавина Диана Александровна — доктор медицинских наук, профессор, известный петербургский травматолог-ортопед, вертебролог, мануальный терапевт и остеопат. Она работает профессором на кафедре хирургических болезней детского возраста им. Г.А. Баирова СПбГПМУ, ведет активную клиническую практику и специализируется на детской хирургии, лечении позвоночника и спастичности, купировании нейропатической боли с применением ботулинотерапии.

В единственном вузе в стране, ориентированном именно на педиатрию, прошел обучение и приступил к лечению детей первый в мире сертифицированный кот-педиатр Иван Александрович Орел.

Подготовкой уникального специалиста занимались ведущие научные работники Педиатрического университета, однако вступительные экзамены кот сдал далеко не с первого раза. Так, четыре года назад его обошли по конкурсу внебюджетные студенты из Антарктиды, а в последующем году кот смог пройти конкурсный отбор, лишь подписав контракт на целевое обучение от Ленинградского зоопарка. В настоящее время мохнатый специалист имеет в лапах лишь сертификат санитара и аккредитацию медбрата, но собирается направить свои лапы в ординатуру.

- Кот-педиатр пока лишь присутствует на лекциях нашего Межвузовского общества ординаторов (см. фото), но мы надеемся, что скоро он и сам начнет выступать с докладами по своему профилю, - предположила в эксклюзивном комментарии для нас профессор кафедры оториноларингологии, доктор медицинских наук Мария Захарова.

- Трудно переоценить роль котов-педиатров в терапии детского населения, особенно в нейропсихологии и логопатологии. К примеру, звукоподражание «мяу» учит ребенка переключаться с мягкого согласного на гласный и удерживать два гласных подряд, впервые осмысливая дифтонг [ау], - рассказал нам психиатр, логопатолог, нейропсихолог, к.м.н., президент Ассоциации логопатологов Санкт-Петербурга Александр Корнев.

- Невозможно переоценить значение котов в исторической перспективе Педиатрического университета, ведь нашему университету уже исполнилось 100 лет, а совсем скоро исполнится 200 лет! – рассказал нам проректор по международной деятельности и информационно-аналитическому обеспечению Валентин Сидорин.

- Коты издавна тяготели к университетскому городку и его парку, создавая неповторимую атмосферу спокойствия и благопристойности, удерживая детей от опасных поступков, таких как засовывание пальцев под поручни, прыжки вниз головой и вверх ногами, скачки на больничных каталках, фехтование капельницами и метание шприцев в медицинский персонал, - объяснила заведующая детским приемным отделением Ксана Штернлихт.

- Коты десятилетиями обеспечивают безопасность учебного процесса в наших аудиториях, пресекая попытки враждебных нам организмов вроде американских мышей, эстонских крыс и испанских слизней нанести ущерб кафедральному имуществу и психике сотрудников, - так обосновал деятельность кота в университетских стенах проректор по воспитательной работе, режиму и безопасности, к.м.н. Алексей Жарков.

Первый в мире сертифицированный кот-педиатр производит лечение посредством наложения лап на болезных.

Получить свою дозу терапии все желающие смогут 22 апреля 2026 года в 17:00 в Педиатрическом университете (Санкт-Петербург, ул. Литовская, д. 2) в День открытых дверей. Абитуриентам и их родителям кот-педиатр и другие сотрудники университета расскажут об особенностях приемной кампании 2026 года и правилах поступления. Мероприятие пройдет в аудитории №7. Предварительная запись на мероприятие осуществляется посредством подписки на главный информационный канал Педиатрического университета в национальном мессенджере МАХ: https://max.ru/news_gpmu.

Профессор кафедры урологии СПбГПМУ Дмитрий Лебедев стал финалистом ежегодной национальной медицинской премии «Призвание». В марте он участвовал в съемках нескольких сюжетов в программах Елены Малышевой на Первом канале, где рассказал об одной из своих уникальных методик, которая позволила вернуть ребенку с тяжелейшей патологией мочевого пузыря здоровье и нормальное качество жизни.

О том, как выглядит закулисье Первого канала, почему такие операции до сих пор не делают на Западе, как сейчас чувствует себя повзрослевший пациент и даже о том, не пора ли ехать в Европу на танке, мы и поговорили с уважаемым профессором.

- На съемках вообще не упоминали премию «Призвание». Меня представляли как врача, который решал проблему конкретного ребенка. Сам ребенок и его мама тоже участвовали в передаче. Всего было две съемки, одна в Медицинском центре Елены Малышевой, где записывалась программа «Здоровье», которая выйдет 12 апреля. А на следующий день была съемка в Останкино программы «Жить здорово» с Еленой Малышевой. Она вышла 27 марта на Первом канале.

- Ну и как вам телевизионное закулисье?

- Очень интересно. Все четко организовано, это большой медийный процесс, в котором участвует огромное количество людей. Все занимаются своим делом: кто-то постоянно на связи с врачами, со всеми участниками программы, кто-то катает на специальных тележках по сцене макеты внутренних органов, чтобы пациенты и зрители лучше понимали, какие процессы происходят в нашем организме. Работают операторы, осветители, режиссеры.

- В вашем случае тоже демонстрировались макеты?

- Да, были изготовлены небольшие макеты органов мочеполовой системы. Также заблаговременно было записано видео для большого экрана позади сцены, это видео снимал оператор Первого канала, который специально приезжал к нам в Педиатрический университет.

- Получилось у Елены Малышевой рассказать телезрителям о сути вашей операции, как думаете?

- Да, она очень серьезно подходит к организации каждой съемки. Мне лично она, например, звонила трижды и на третий раз задавала уже очень конкретные вопросы, касающиеся хода лечения пациента. В ходе передачи уже она сама рассказывает зрителям то, что ей удалось узнать, и задает уточняющие вопросы в эфире участникам так, чтобы до каждого зрителя дошло, насколько нетривиальной была операция и ход лечения.

- А насколько нетривиальной была эта операция и ход лечения?

- Сама операция не является сложной. Сложность возникает на этапе лечения – оно занимает годы. При этом и врач, и мать ребенка должны быть в это время в постоянном контакте. Мать, кстати, тут является ключевым фактором выздоровления. Именно она, мама пятилетнего мальчика из Иркутска, носителя стомы, однажды пришла к нам в клинику университета и сказала: «Я хочу чтобы мой сын мог жить как обычные дети: играть в футбол, гулять, ходить в школу». У пациента была тяжёлая форма болезни – клапан задней уретры, осложненный значимым двусторонним рефлюксом, обратным забросом мочи, который мог привести к гибели обеих почек. В таких ситуациях хирурги проводят резекцию клапана и накладывают пациенту стому – выводят мочу наружу из мочеточников через переднюю брюшную стенку. Стома временная, однако, на восстановление верхних мочевыводящих путей часто требуются годы. Мочевой пузырь в течение этого периода у части пациентов страдает: он сморщивается, теряет способность к растяжению, и в буквальном смысле усыхает. У этого пациента он усох до объема 3 мл. Обычно в подобных случаях мы предлагаем создать искусственный резервуар из участка кишечника и подшить его к мочевому пузырю. Но при таком исходном размере собственного мочевого пузыря пациента шансы на успех были невелики.

- И вы нашли решение?

- Ну, принципиальное решение было предложено еще знаменитым советским хирургом Гавриилом Илизаровым. Суть его в том, что при контролируемом растяжении при определенных условиях живая ткань начинает расти. Илизаров при помощи этой технологии наращивал кости, а мы решили таким методом увеличивать объем мочевого пузыря у пациентов.

- Как вы до этого додумались, это же совсем не очевидный шаг?

- Техника Илизарова давно используется, например, в различных пластических кожных операциях. То есть, когда мы имеем дефект кожи у пациента, его же надо закрыть, а закрыть нечем. Тогда мы выращиваем кожу прямо на ребенке. Ему под кожу имплантируется этакий пластичный шар и надувается жидкостью. Он надувается каждый день все больше, больше, больше. И над шаром, соответственно, кожа начинает расти.

Появляется ее избыток. И в момент операции шар сдувается, кожи много, она сморщена, она имеет избыточную площадь. Ее раскраивают и закрывают те дефекты, которые следовало закрыть. Сделать шаг от этой технологии к растягиванию мочевого пузыря было очевидным этапом в детской урологии. Но пришлось много чего придумать и отработать, например, величину необходимого давления. Нормальное давление в мочевом пузыре – 10 сантиметров водного столба. А для растяжения стенок нужно сто сантиметров и более. Это огромное давление для такой системы, и нужно учитывать вероятность рефлюса, а, значит, отключать пузырь от мочевой системы в момент растягивания стенок.

- В целом процедура не выглядит сложной.

- Это сложно тем, что это нужно проделывать каждый день пять раз в течение двух лет. Мы показали как, мама поставила дома стойку для капельницы и каждый день по пять раз выполняла эту операцию. Это ежедневный труд. Пять раз по 20 минут – это практически два часа. Каждый день тратится на это. Вы понимаете, каково пришлось матери? При этом никаких гарантий мы не давали, потому что есть вероятность, что пузырь не изменится, бывали и такие случаи.

- А какие традиционные варианты лечения этой патологии?

- Создается искусственный мочевой пузырь из кишки пациента. Так у него появляется свой большой резервуар для мочи. Но эта операция несет множество вероятных осложнений. Таких, как инфекция, мочекаменная болезнь, перенакопление слизи в этом пузыре. Но, самое главное, этот резервуар не функциональный. Он способен только накапливать мочу, он не может ее эвакуировать. Поэтому приходится выводить еще одну стому на живот из червеобразного отростка. И шесть раз в день катетеризовать, катетером выпускать мочу и слизь. И это пожизненно. Наш вариант, при всех его издержках, приводит к более позитивному результату.

- Сейчас у этого пациента все нормально?

- Да, он уже взрослый парень, у него мочевой пузырь вырос функциональным, с чувствительностью, с ощущением позыва и опорожнением без остаточной мочи, как у всех здоровых людей.

- А много таких пациентов в стране и в мире?

- Не очень много, в стране за год может быть человек десять. Но для каждого из них это огромная личная трагедия. Ребенок растет, он задает вопросы, почему я не писаю, как все, почему у меня вот так, я хочу избавиться от этих дырок, как мне это сделать? А никак, пока своего мочевого пузыря не будет. В итоге эти дети отправляются на операцию кишечной пластики, а дальше будет так, как я уже описал – пожизненная стома.

- И за рубежом также?

- Да, там вообще только так.

- Я не понимаю, почему. Ведь вот же решение проблемы, вы предложили прекрасный вариант, почему эта операция не делается массово?

- Потому что не все способны делать то, что необходимо, годами. Это требует от родителей огромной ответственности, веры в врача, и огромного желания выздороветь. При этом гарантий нет – бывает, что и через два года мочевой пузырь не меняется в размерах или даже еще уменьшается. Если бы я, как хирург, давал пациенту гарантию, что у него обязательно вырастет настоящий функциональный мочевой пузырь, другое дело. Но я такой гарантии дать не могу, я врач, а не шарлатан.

- Когда вы начали применять этот свой метод, вы же очень рисковали, верно? Не боялись, что придет какой-нибудь бюрократ и начнет тыкать инструкциями и рекомендациями, в которых нет ничего про ваш метод?

- На лечение детей со сложными пороками и тяжелыми нарушениями нет четких рекомендаций, что и как можно делать, что нельзя, каждый ребенок индивидуален. Так что некая свобода действий у наших хирургов есть.

- А когда вы сделали эту операцию, вы написали потом научную статью, опубликовались, рассказали коллегам про свой метод, защитили докторскую диссертацию?

- Докторскую я защитил только в прошлом году. Потому что нужно было убедиться, что метод работает не только на коротком временном промежутке, а и дальше. Когда я докладывал на конгрессе об этой операции в 2015 году, тогда объем мочевого пузыря вырос у моего пациента до 200 мл, и один из специалистов задал вопрос: а что если через год объем вернется к 3 мл? А это предположение, имеющее силу. Ты же не можешь это опровергнуть, потому что ты не знаешь. Поэтому вот мы нашего пациента пронаблюдали почти 15 лет, чтобы понять, что этот пузырь у него получился функциональный. Вот после этого я смог внести эти данные в материалы диссертационной работы.

- Ну, вот все ж таки пришло к вам признание, а с ним и премия «Призвание». Как Елена Малышева оценила эту историю, что сказала про Педиатрический университет?

- Я по поручению нашего ректора Дмитрия Иванова подарил Елене Васильевне книгу об университете, она была искренне рада. Она очень хорошо знает наш университет, лично знает нашего ректора, и про наши успехи она знает не понаслышке.

- А вы не встречались в Москве с таким снисходительным отношением к врачам из провинции? Все же у них там почти другая планета, я вот на это обращаю внимание.

- Есть такое, но это не обидно, потому что в целом я вижу в них все-таки старших товарищей, у которых лучшее оснащение, мощные научные школы. Они, как правило, что-то новое в хирургии начинают делать в стране первыми, потому что у них больше возможностей. Вот я сижу на конгрессе в Москве и лектор, уважаемый профессор, говорит: «Коллеги, ну вспомните. Мы же все ездили в Израиль в эту известнейшую клинику учиться делать эту операцию». И все вокруг него действительно вспоминают эту операцию. Все, кроме меня. Потому что я туда не ездил. Я сам научился. Понимаете? А им поставили руку очень опытные люди, все им раскрыли и все показали. А мы все эти годы шли методом проб и ошибок.

- То есть нашим врачам нужно общаться и ездить на конгрессы, в том числе и за рубеж, одной России недостаточно?

- Конечно, нужно. Прежде всего, у коллег перенимаются технологии, которые на конгрессах показывают. А чтобы перенять технологию, тебе надо познакомиться с коллегой, пообщаться с ним. Может быть, для начала вообще съездить к нему туристом на неделю в клинику. И он к тебе должен быть доброжелателем, он должен тебя знать, иначе в свою клинику он тебя не пустит. А как ты можешь познакомиться с высококлассным специалистом, где? Да на конгрессе! Вот для чего они нужны.

- Тут один наш питерский ученый недавно съездил на зарубежный конгресс, сейчас в польской тюрьме сидит, знакомится с прокурорами.

- Это, конечно, ужасная ситуация, но, думаю, создана изначально западными спецслужбами. Такие провокации сейчас возможны, но я, когда говорю про научные обмены, я не про сейчас говорю. Сейчас идет война и нам надо все делать для фронта и для победы. А в Европу мы еще съездим, позднее.

- Наверное, уже только на танках.

- Нужно будет стране, съездим и на танках.

Заведующий кафедрой экстремальной медицины, травматологии, ортопедии и военно-полевой хирургии СПбГПМУ профессор Евгений Гуманенко отчитался о деятельности своей кафедры за 2023-2025 годы перед Ученым советом Педиатрического университета.

Коснувшись истории кафедры, профессор рассказал, что как кафедра военных наук она была основана в 1933 году, затем прошла сквозь череду переименований и как военная кафедра работала с 1948 по 1991 годы. А вот затем начались реформы, которые помянули недобрым словом.

- Суть и содержание нашей кафедры по подготовке офицеров медицинской службы запаса для мобилизационного резерва вооруженных сил страны сохранялась до 2008 года. В 2008 году началась грандиозная реформа вооруженных сил 2008-2020 годов под руководством министра обороны Анатолия Сердюкова до 2012 года. После отставки Сердюкова реформу продолжил Сергей Шойгу со своей командой. Вооруженные силы страны были сокращены до 1,2 миллиона, офицерский состав сокращен более чем наполовину. Были сокращены или ликвидированы десятки военных учебных заведений, тыловая инфраструктура. Но главной бедой стало сокращение кадрированных частей и соединений, которые формировали мобилизационный резерв на случай крупномасштабной войны. В результате практически во всех вузах страны были сокращены военные кафедры, - с горечью сообщил заслуженный деятель науки РФ Евгений Гуманенко.

Однако, в стенах Педиатрического университета удалось сохранить эту кафедру, пусть и под другим названием: кафедра экстремальной медицины, травматологии, ортопедии и военно-полевой хирургии была создана решением ученого совета университета в 2021 году.

- При этом модуль «Основы военной подготовки» был организован у нас недавно. Он был срочно организован университетом в сентябре 2023 года в соответствии с распоряжением Минобранауки для всех вузов России. Этот модуль самый сложный по ряду причин. Во-первых, он включает 7 военных и 2 военно-медицинские дисциплины, которые должны преподавать офицеры запаса и действующие офицеры. Во-вторых, для преподавания огневой подготовки необходима лицензионная база. Для нас этой базой стал Военный институт физической культуры, ВИФК. В-третьих, необходимо было закупить специальное оборудование, тренажеры, расходное имущество для нашей базы и для ВИФКа, на что потребовались большие деньги университета. В-четвертых, учебный цикл модуля очень сложный и длительный, – перечислил задачи профессор Гуманенко.

Преподавание модуля началось 1 сентября 2023 года. Более того, в 2025 году издательство «ГЭОТАР-Медиа» выпустило учебное пособие, созданное на кафедре, для всех вузов России.

- Заметим, что в Санкт-Петербурге основу военной подготовки в медицинских вузах сейчас преподают только в Педиатрическом университете. Ни в Первом медицинском, ни в СанГике, ни в Большом университете этого модуля нет. Потому что это не так-то просто организовать. А мы справились! – заявил на прощание заведующий кафедрой экстремальной медицины, травматологии, ортопедии и военно-полевой хирургии СПбГПМУ профессор Евгений Гуманенко.

Ректор СПбГПМУ профессор Дмитрий Иванов поблагодарил Евгения Гуманенко за проделанную работу:

- Мы все должны поблагодарить Евгения Константиновича за огромную работу, проделанную за эти годы. Всё это происходило у меня на глазах, поэтому я отлично знаю все эти этапы, все сложности, через которые мы прошли. Кафедра справляется, и на самом деле мы понимаем в свете нынешней геополитической ситуации, насколько это сейчас актуально и важно. И то, что мы это сохранили и сейчас развиваем, это очень значимо, наши студенты тоже начинают это понимать и ценить. Поэтому у меня предложение признать работу кафедры удовлетворительной.

Это предложение было принято единогласно.

Студенты Педиатрического университета регулярно занимают призовые места на всероссийских медицинских олимпиадах. Среди победителей несколько последних лет часто звучало имя студентки Ирины Черепахиной. Ирина поступила в СПбГПМУ в 2019 году, успешно окончила его в 2025, а сейчас учится в ординатуре.

- Я родилась в Екатеринбурге, но потом мы переехали в станицу Старомышастовскую, это станица в Динском районе Краснодарского края. Там было всего две школы, но ни одна из них не была специализированной, так что мне пришлось дополнительно заниматься с репетиторами, чтобы подготовиться к поступлению в Педиатрический университет.

- А почему вы вообще решили идти в медицину?

- Я с самого детства знала, что буду хирургом, но вот почему я так решила, мне самой неясно. Ни мама, ни папа, ни кто-то еще из родных или знакомых к медицине отношения не имеют. Ну, вот так мне захотелось, мечта детства.

- А просто оказалось осуществить эту мечту?

- Нет, это оказалось очень непросто. Я знала, что поступить на бюджет в медицинский вуз – это серьезная задача. Поэтому училась на отлично и еще постоянно участвовала во всех школьных олимпиадах, включая региональные. Еще меня прекрасно подготовила к химии наш школьный преподаватель Валентина Николаевна Звонова, я ей очень благодарна за это. В итоге, окончив школу в 2019 году, я сдала ЕГЭ по химии на 95 баллов. Должна была на 100, но глупо опечаталась, переписывая тест на бланк. Но вот русский и биологию я в сумме сдала лишь на 164 балла, так что на бюджет проходила в плотной борьбе. Пригодились десять баллов за отличный аттестат.

- В школьные годы, значит, ночами не гуляли, не хулиганили, только учились?

- Ага. Сейчас я думаю, что могла бы себе позволить в отношении каких-то предметов расслабиться, но тогда я была уверена, что ничего нельзя пускать на самотек, учила все как следует. Я как-то сама для себя решила, что если я за что-то берусь, то я довожу это дело до конца.

- Часто слышу про мотивацию уехать, даже бежать из провинции в большие города, потому что там, дескать, сосредоточена вся жизнь, а в провинции – тоска.

- Нет, это не мой случай. Меня все устраивало в моей жизни в Краснодарском крае, у меня прекрасный круг общения, и Краснодар совсем рядом с нами, а это тоже большой город. Комплекса провинциалки у меня нет и не было, я просто хотела получить хорошее медицинское образование в СПбГПМУ.

- И вы сразу окунулись в самостоятельную взрослую жизнь в Петербурге?

- Мне тут здорово повезло, в Петербурге живет моя тетя. Она меня приютила и вообще здорово мне помогает, стала очень близким человеком за эти годы. Когда ты не один в таком большом городе, это очень важно.

- Наверное, типичной отличнице легко было учиться эти шесть лет в СПбГПМУ?

- Я никак не изменила свой режим, так же целыми днями занималась, как и раньше в школе. Со старших курсов начала заниматься в студенческом научном обществе, написала и опубликовала статью в журнале из перечня Scopus, активно занималась волонтерством и, что на мой взгляд было самым важным – участвовала в студенческом олимпиадном движении. Именно на олимпиадах ты по-настоящему учишься своей будущей профессии, работаешь руками и головой, знакомишься с лучшими специалистами в избранной области. А еще олимпиады дают наставников – лучших наставников, какие только могут быть. Для меня это Алексей Владимирович Климов, сотрудник кафедры общей хирургии с курсом эндоскопии, доцент, он нами и занимался. Ну и победы на олимпиадах также добавляют баллов для будущего.

- А какое это будущее?

- Я окончила педиатрический факультет СПбГПМУ в 2025 году и поступила в ординатуру нашего университета, уже полгода тут учусь. И я даже не пыталась подавать заявление на ординатуру в другие вузы, хотя могла бы пройти со своими баллами во многие медицинские учреждения. Интересно, что после хирургического кружка, который с нами вел Алексей Владимирович, я вижу сейчас на ординатуре те самые, знакомые уже мне приемы, которым он нас обучал три года назад на манекенах, а потом на свиных органокомплексах, с которыми он готовил нас к олимпиадам. Все это очень пригодилось, все было не зря.

- Вы уже провели свою первую хирургическую операцию, что это было и где?

- Аппендицит, конечно. Я работаю в Мариинской больнице, но, конечно, полностью самостоятельных операций у меня еще нет, я только набираюсь опыта, ассистирую, смотрю, выполняю указания старших коллег. У меня прекрасные наставники в больнице: Шохрат Довлатович Мамедов, Анастасия Евгеньевна Кельина. В каждое мое дежурство для меня происходит что-то, чего еще не было в моем опыте, а старшие товарищи дают мне возможность делать какие-то новые для меня элементы операций.

- А когда вы наберетесь достаточно опыта?

- Я хочу самостоятельно делать большие, серьезные операции. Пока мне нужно потихонечку развивать мануальные навыки, учиться у старших хирургов. Опыт для самостоятельных больших операций придет ко мне лет через пятнадцать, я думаю.

- Мужчины-хирурги иногда иронизируют над женщинами-хирургами.

- Думаю, это все в прошлом, женщины-хирурги сейчас уже не редкость. Видела на олимпиадах по хирургии студенческие команды, полностью укомплектованные девушками. У нас в Мариинской больнице дежурными хирургами могут быть женщины и это никого не удивляет. И каких-то особых физических усилий для проведения операций уже не требуется. В общем, не вижу тут проблемы. Вот если бы мне нравилось ремонтировать автомобили, я бы пошла в автослесари и вообще бы не думала, кто там что скажет про меня. Здесь аналогично, мне просто нравится хирургия, нравится оперировать людей, нравится смотреть, как они поправляются, нравится развивать свои мануальные навыки, совершенствоваться.

- У меня сложилось впечатление, что вы в медицину пришли точно не за деньгами. А за чем?

- Да, в косметологи я идти не хочу. Хочу состояться как профессиональный хирург, который может взять на себя самую разную патологию, хоть плановую, хоть экстренную, и успешно вылечить любого, самого сложного пациента.

- А свой дом, семья, дети? Родители внуков, небось, ждут?

- Пока мне нужно реализоваться в профессии, времени даже на учебу не хватает. Родители меня любят, но, возможно, они еще не совсем для себя до конца осознали тот путь к хирургии, который я выбрала. Что впереди меня ждет еще очень многое и непростое, что свободного времени у меня нет, и что вряд ли это свободное время у меня вообще появится.